Глава 27. Боль
Кацуки
Воздух в кабинете главы комитета был густым, спертым от формальностей и скрытого напряжения. Я сидел, откинувшись на спинку кресла, стараясь выглядеть расслабленным, но каждый мускул в моем теле был натянут как струна. Сегодняшняя операция против шайки «Последников» знатно вымотала. Они были хорошо подготовлены, действовали дерзко, и адреналин все еще гудел в крови, смешиваясь с усталостью.
Рядом сидели Киришима, Каминари, Мидория и Тодороки. Присутствовали и другие — корейская делегация, пара китайских героев из второстепенных агентств. Все ждали начала отчета. Я смотрел в стол, видя лишь размытые очертания собственных рук, но на самом деле сканировал комнату, чувствуя каждое движение, каждый вздох.
И тут дверь открылась. Я медленно, невзначай, повернул голову, ожидая увидеть самого главу комитета или его помощников. Но вошел не он.
Первой вошла она. Рёна.
Она переступила порог с той самой, чарующей и ядовитой улыбкой, что свела меня с ума шестнадцать лет назад и не отпускала до сих пор. Ее взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по комнате, на мгновение задержавшись на мне, и в ее глазах вспыхнули знакомые чертики — вызов, насмешка, обещание. Она была все так же опасна и прекрасна.
А сзади нее вошли они.
Мой взгляд, против моей воли, прилип к ним. Кацуми. Он был выше, чем я ожидал. Его плечи были широки, поза — собранной и немного агрессивной, как у зверя, готовящегося к прыжку. Он не бегал глазами по комнате, как это делают неуверенные новички. Его алые глаза, мои глаза, были прикованы к пространству перед ним, ко лбу сидящего напротив корейского героя. Его лицо было маской холодной сосредоточенности.
Рядом с ним шла девушка. Линлин. Та самая, о которой мне докладывали. Ее спокойствие было почти осязаемым. Она не смотрела по сторонам, ее взгляд был устремлен вперед, но я чувствовал, как ее внимание полностью сосредоточено на Кацуми, как невидимый якорь, удерживающий его бурю.
А затем Рина. Боги. Она была... миниатюрной копией Рёны в ее годы, но с моими чертами, вплетенными в ее лицо, словно резцом скульптора. Ее волосы, те самые, о которых я читал в отчетах — прямые, платиновые, острые как лезвие. Ее руки были сцеплены на затылке, поза — нарочито небрежная. Она что-то шептала парню, что шел рядом — Лэнь. Тот самый Лэнь. При виде его у меня внутри что-то екнуло — старая, иррациональная злость за ту боль, что он, пусть и невольно, причинил ей. Рина улыбалась ему, и ее улыбка была живой, настоящей, без той ядовитой примеси, что была у ее матери.
Они прошли к своему месту и сели за стол, все, кроме Вэя, оставаясь стоять позади. На секунду их взгляды опустились, изучая поверхность стола, будто ища ответы в полировке дерева.
А потом это случилось.
Две пары алых глаз поднялись и устремились ко мне. Почти синхронно. Кацуми и Рина.
Это не был шок. Не было оцепенения, растерянности или детского испуга. Это была... оценка. Холодная, расчетливая, как у стратегов, изучающих поле будущей битвы.
На лице Рины все еще играла улыбка, но теперь она изменилась. Она стала уже, острее, хищнее. Уголки ее губ поднялись выше, и в ее взгляде, когда наши глаза встретились, я прочел не вопрос, а утверждение. «Вот и ты». И вызов. Открытый, дерзкий вызов. Ее улыбка словно говорила: «Смотри, папаша, какая я выросла. И я тебя не боюсь».
Кацуми не улыбался. Его лицо исказил оскал — не ярости, а некой горькой, торжествующей ухмылки. Он смотрел на меня, и в его взгляде читалось: «Наконец-то. Лицом к лицу. Давай же, покажи, кто ты есть».
И тут Линлин, сидевшая рядом с ним, мягко коснулась его руки. Ее движение было почти невесомым, но эффект оказался мгновенным. Кацуми вздрогнул, словно очнувшись от транса, и перевел взгляд на нее. Она что-то тихо сказала ему, столь тихо, что даже мои обостренные слухом не уловили. И он... он наклонился и поцеловал ее в щеку. Быстро, легко, но с такой нежностью, что у меня внутри что-то перевернулось. Этот жест был таким интимным, таким полным доверия и любви, что он выбил из-под ног всю мою уверенность. Этот взрывной, яростный мальчик... он мог быть таким.
А Рина... Рина все еще смотрела на меня. Ее хищная улыбка не исчезала. Но потом ее взгляд скользнул с меня на Мидорию, и... боги, это было поразительно. Ее глаза, только что полные стального вызова, вдруг заплескались искорками чистого, детского восторга. Она смотрела на него, как фанатка на своего кумира. Контраст был настолько разительным, что у меня отвисла челюсть. Она могла смотреть на меня как на врага, а на него — как на няшку. Ирония судьбы била ключом.
Глава комитета, пожилой мужчина с седыми усами, начал заседание. Пошли отчеты. Корейцы, другие китайцы... Все говорили четко, по делу. Потом слово дали нашим. Киришима отчитался о своем секторе, его доклад был грубоват, но честен. Каминари добавил пару деталей, стараясь сохранить серьезность. Мидория, как всегда, подробно и скрупулезно разобрал свои действия.
А потом настала их очередь.
Первой вызвали Линлин. Она поднялась, ее движения были плавными и уверенными.
— Герой «Хрустальный Шепот», Ли Линлин, — ее голос был тихим, но четким, он заполнил комнату без малейших усилий. — В составе группы под руководством героя Вэя мы патрулировали портовый сектор. Было зафиксировано две попытки незаконного проникновения на охраняемые объекты. Цели были нейтрализованы применением контролируемого водного потока, создавшего барьер и вытеснившего нарушителей на открытую площадку для последующего задержания. Потерь среди гражданских лиц и разрушений инфраструктуры нет.
Она села. Ее отчет занял три предложения. Идеально.
Затем Лэнь.
— Герой «Прилив», Ли Лэнь. Подтверждаю отчет героя «Хрустальный Шепот». Мои действия были направлены на создание дополнительного давления водяного столба для блокировки путей отхода. Все цели были задержаны и переданы местным властям.
Коротко. Ясно. Ничего лишнего.
Потом поднялся Кацуми. Он встал, и его взгляд снова, на секунду, скользнул по мне. Но теперь в нем не было ухмылки. Был холодный, профессиональный анализ.
— Герой «Взрывной Импульс», Кацуми Нишимура. В составе группы героя «Терновая Лоза» мы реагировали на инцидент в подземном переходе Синдзюку. Десять целей, проявляющих агрессию и применивших причуды. Первая атака была нейтрализована точечным взрывом. В ходе последующего противостояния мной был обезврежен один цепь, представлявший непосредственную угрозу, с применением сфокусированного взрывного импульса в нелетальной зоне. Остальные цели были нейтрализованы героем «Терновая Лоза». Разрушения минимальны, пострадавших нет.
Его голос был ровным, без тени хвастовства или нервозности. Он говорил как опытный оперативник, а не как пацан, пытающийся произвести впечатление. Я смотрел на него и не мог не признать — черт возьми, он был хорош. Он был профессионалом.
И, наконец, Рина. Она поднялась, и ее улыбка наконец исчезла, сменившись тем же холодным, сосредоточенным выражением, что было у брата.
— Герой «Острая Грань», Рина Нишимура. Подтверждаю отчет героя «Взрывной Импульс». Мои действия были направлены на быструю нейтрализацию двух целей, предпринявших попытку сближения, с применением сфокусированных взрывных волн ударного типа для отбрасывания и дезориентации без причинения тяжких телесных повреждений. Последующая координация с героем «Терновая Лоза» позволила завершить зачистку в минимальные сроки.
Она говорила спокойно. Четко. По делу. Никакой истерики, никакого пафоса, никаких «я всех взорву». Только факты. Та самая Рина, что минуту назад смотрела на меня с хищной ухмылкой, теперь отчитывалась с ледяной эффективностью солдата.
Она села. В комнате повисла тишина. Даже глава комитета выглядел впечатленным.
Я сидел, пытаясь переварить увиденное и услышанное. Это были не дети. Это были герои. Взрослые, собранные, опасные профессионалы. Они выросли. Без меня. Они прошли через боль, через осознание правды, и они не сломались. Они стали сильнее. Они стали командой.
И впервые за долгие годы помимо боли, вины и ярости я почувствовал нечто новое. Неистовую, всепоглощающую, дикую гордость. Гордость за них. За Рёну, что смогла их такими воспитать. За них самих, что смогли подняться.
Они были моими детьми. И в тот момент, глядя на их спокойные, уверенные лица, я понял, что Кайто был прав. Они заслуживали знать. Они заслуживали выбора. И, возможно... возможно, и я заслуживал шанса. Не как Герой Номер Один. А просто как отец, который опоздал на шестнадцать лет.
Заседание завершилось. Строгий, упорядоченный мир отчета рухнул, сменившись хаотичным движением людей, покидающих кабинет. Я сидел, будто пригвожденный к креслу, наблюдая, как они поднимаются.
Рина выпрыгнула из своего кресла с той самой кошачьей грацией, что была у ее матери. Она снова сцепила руки на затылке, и ее лицо, всего минуту назад бывшее маской профессионализма, снова озарилось живой, дерзкой ухмылкой.
— Ну как я отчиталась? — она толкнула локтем Кацуми, который медленно поднимался. — Скажи же, охрененная? Я была спокойна, как удав! Хладнокровна! Без единого лишнего взрыва!
Кацуми фыркнул, поправляя напульсник.
— Я иногда поражаюсь тебе. Ты как моль. Мелькаешь, раздражаешь и вечно лезешь, куда не надо.
— Придем домой, и я выбью из тебя эти слова и впечатаю твой тупой мозг прямо в твой портрет, который дедушка так тщательно оберегает, — ее голос прозвучал сладко, но в нем явственно читалась угроза.
— Завидуешь, моль? — она расцепила руки и сжала кулаки, принимая боевую стойку прямо в коридоре.
— Скунс!
— Моль, — парировал он, его алые глаза сузились.
— Успокойтесь уже, — голос Рёны прозвучал негромко, но с той самой интонацией, что заставляла подчиняться мгновенно.
И они послушались. Мгновенно. Ссора оборвалась на полуслове. Они оба фыркнули, почти синхронно, и отошли к Линлин и Лэню, которые ждали их в стороне, наблюдая за этой сценой с привычным спокойствием.
Я наконец заставил себя встать. Мои ноги были ватными. Я видел, как они, все пятеро, вышли в коридор. Рёна шла впереди, ее плащ развевался за ней. Дети — нет, не дети, герои — шли за ней, их голоса, спорящие о чем-то, затихали в отдалении.
Я поплелся следом, сохраняя дистанцию. Я не знал, что делаю. Куда иду. Просто следовал за ними, как корабль, потерявший паруса, плывущий по течению.
Меня толкнули плечом. Несильно, но достаточно, чтобы вывести из оцепенения.
— Бро. Давай же.
Я обернулся. Киришима смотрел на меня, его каменное лицо было серьезным. В его глазах я читал не жалость, а понимание и поддержку. Он всегда знал. Все они знали.
Я сжал зубы. Адреналин, страх, неуверенность — все это смешалось в один клубок у меня в груди. Но я больше не мог бежать. Не мог прятаться.
Я шагнул вперед, догнал их группу и выпалил, прежде чем смог передумать.
— Рёна.
Они замерли. Все трое. Рёна, Кацуми, Рина. Они обернулись синхронно, как по команде. Дети смотрели на меня с тем же выражением, что и в кабинете — не непринужденностью, нет. С холодным, выжидающим любопытством. А Рёна... на ее губах играла та самая, ядовитая, знакомая ухмылка. Но сейчас в ней было что-то еще — ожидание. Как будто она знала, что это произойдет.
— Что на этот раз? — спросила она, и ее голос был медленным, словно мед.
Я сглотнул. Ком в горле мешал говорить.
— Я хочу с вами поговорить.
Она посмотрела на детей. Те переглянулись друг с другом. Я видел, как их взгляды встретились, и между ними пробежала целая безмолвная беседа. Затем они синхронно, почти как марионетки, пожали плечами. Быстро, небрежно. Как будто моя просьба была чем-то незначительным.
Рина помахала рукой Лэню и Линлин, которые стояли поодаль.
— Ждите в машине! — крикнула она, и ее голос снова звенел беззаботностью.
Линлин мягко кивнула, а Лэнь поднял руку в знак понимания. Они развернулись и ушли, оставив нас четвертых в пустом, стерильном коридоре оперативного центра.
Рёна повернулась ко мне, и ее ухмылка стала еще шире.
— Пойдем, геройчик. Поговорим в отдельном пространстве. В кабинетах комитета есть душные переговорки. Найдем одну.
Она повела нас, не оглядываясь. Я шел за ней, а Кацуми и Рина — за мной. Я чувствовал их взгляды на своей спине. Как два лазера, прожигающих броню. Мы вошли в небольшую, ничем не примечательную комнату с круглым столом и несколькими креслами. Рёна вошла первой, грациозно опустилась в кресло во главе стола и закинула ногу на ногу. Ее острый каблук качался в воздухе.
Кацуми и Рина сели рядом, по разные стороны от нее. Они не смотрели друг на друга. Их внимание было полностью приковано ко мне. Я остался стоять у двери, чувствуя себя идиотом.
— Ну? — Рёна подняла бровь. — Ты хотел поговорить. Говори. Мы слушаем.
Я сделал шаг вперед, потом еще один. Мои ладони были влажными. Я сжал их в кулаки, гася непроизвольные искры.
— Я... — мой голос прозвучал хрипло. Я прочистил горло. — Я хочу извиниться.
Воцарилась тишина. Рина перестала качать ногой. Кацуми не шевелился. Рёна смотрела на меня, ее выражение лица не изменилось.
— Перед кем? — спокойно спросила она. — И за что?
— Перед вами. Всеми, — я выдохнул. Это было тяжелее, чем любая битва. — За то, что не был там. Все эти годы.
Рёна медленно покачала головой, и ее улыбка наконец смягчилась, сменившись чем-то более сложным — не прощением, а... пониманием.
— Кацуки, ты не обязан извиняться за то, что мы решили вместе, — ее голос потерял ядовитость. Он стал... обычным. Человеческим. — Мы оба хотели свободы. Мы оба выбрали свой путь. Ты — свою карьеру. Я — свою. И наших детей. Не было никакого «бросил». Было взаимное решение не строить то, чего мы оба не хотели. Семью. Оковы. Ты помнишь наш разговор на рассвете?
Я помнил. Каждое слово. Как она улыбнулась и сказала: «Моя свобода. Наконец-то».
— Я помню, — прошептал я.
— Тогда не извиняйся за это, — она пожала плечами. — Это было бы лицемерно. И по отношению ко мне, и по отношению к самому себе.
— Но дети... — я посмотрел на Кацуми и Рину. — Они выросли без отца.
— Они выросли сильными, — парировала Рёна. — И у них была я. И мой отец. И Вэй. И друг друга. У них была семья, Кацуки. Просто ты не был ее частью. И это был твой выбор. Как и мой — не искать тебя.
Ее слова били точно в цель. Она не обвиняла. Она констатировала факты. И от этого было еще больнее.
— А если бы я... если бы я тогда знал? — спросил я, и в моем голосе прозвучала та самая, детская неуверенность, что я всегда так тщательно скрывал.
— Что бы изменилось? — она наклонила голову. — Ты бы отказался от всего? От своей мечты? Стал бы примерным мужем и отцом в пригороде? — она усмехнулась, и в ее смехе не было злобы. — Мы оба знаем ответ. Ты бы ненавидел каждую секунду. И в конце концов возненавидел бы и нас. Я не хотела этого. Ни для тебя, ни для них.
Она была права. Черт возьми, как она была права. Я бы сгорел в четырех стенах. Моя ярость, моя потребность быть первым, быть лучшим... они бы уничтожили все на своем пути.
— Но теперь... теперь все иначе, — я сделал шаг к столу и уперся руками в столешницу, глядя на них троих. — Вы здесь. Я здесь. И я... я хочу... — я не мог подобрать слова. «Исправить»? Было уже поздно. «Наверстать»? Невозможно.
— Ты хочешь знать их, — мягко закончила за меня Рёна. — И они... — она посмотрела на детей, — ... возможно, тоже.
Я перевел взгляд на Кацуми. Его лицо было непроницаемым.
— А ты? — спросил я его прямо. — Ты хочешь этого?
Он долго молчал, его алые глаза изучали мое лицо.
— Я не знаю, чего я хочу, — сказал он наконец. Его голос был ровным, без злобы. — Ненавидеть тебя было... просто. Теперь все сложно. Ты не тот монстр, которого я представлял. Ты просто... человек. Который сделал свой выбор. Как и мы все. Но... да. Мне интересно. Узнать. Кто ты. Не как герой. А как... человек.
Затем я посмотрел на Рину. Она сидела, откинувшись на спинку кресла, ее пальцы барабанили по столу.
— А мне все равно, — заявила она, и я
почувствовал, как что-то сжимается внутри. Но она продолжила. — Было все равно. Пока я не увидела тебя сегодня. Ты... ты смотришь на нас не как на ошибку. Не с сожалением. Ты смотришь... с тем же огнем, что и мама. И... и мы с Кац... мы унаследовали его от тебя. И мне стало интересно. Что еще от тебя во мне? И... — она запнулась и покраснела, словно признаваясь в чем-то постыдном, — ... и я хочу знать, каково это — иметь отца. Даже такого запоздалого.
Ее слова, такие прямые и честные, обезоружили меня больше, чем любая ярость.
Рёна наблюдала за этим обменом, и на ее лице появилась странная, почти нежная улыбка.
— Вот видишь, — сказала она. — Никто не требует от тебя невозможного, Кацуки. Никто не ждет, что ты станешь другим человеком. Мы просто... предлагаем тебе место. Маленькое. Ограниченное. Если ты захочешь его занять. И если они решат его тебе дать.
Она встала, ее движения были плавными и уверенными. Она подошла ко мне и остановилась так близко, что я снова почувствовал ее запах.
— Ты хочешь поговорить? Хорошо. Давай поговорим. Но не как герои. Не как бывшие любовники. А как взрослые люди, у которых есть общее прошлое и, возможно, общее будущее. Начни с малого. Спроси их о чем-нибудь. О их учебе. О их друзьях. О том, что им нравится.
Она положила руку мне на грудь, прямо над сердцем. Ее прикосновение было легким, но обжигающим.
— И перестань винить себя. Это скучно. И бесполезно. Ты всегда был человеком действия, Кацуки. Так действуй. Но будь готов, что они могут отвергнуть тебя. И прими это. Как взрослый.
Она отступила, и ее ухмылка вернулась, но на этот раз в ней было меньше яда и больше... вызова. Приглашения.
— Ну? — она посмотрела на меня. — Ты все еще хочешь поговорить, геройчик?
Я стоял, глядя на них троих. На Рёну, мою старую бурю. На Кацуми, моего яростного, сдержанного сына. На Рину, мою дерзкую, непредсказуемую дочь. Они были семьей. И они предлагали мне шанс. Крошечный, хрупкий, но шанс.
Я выпрямился. Ярость, что всегда была моим топливом, утихла, сменившись чем-то новым. Не спокойствием. Нет. Но решимостью. Решимостью не сломать, не завоевать, а... понять. Принять.
— Да, — сказал я, и мой голос наконец обрел твердость. — Я хочу поговорить.
Я посмотрел на Кацуми и Рину.
— Так... расскажите мне о... о вашей академии. «Восходящий Дракон», да?
Рина ухмыльнулась, и в ее глазах снова заплясали искорки. Но на этот раз они были направлены на меня.
— О, это долгая история, папаша. Очень долгая. И полная взрывов.
Кацуми фыркнул, но кивнул.
— Давай, сядь. Но если начнешь читать лекции о своем превосходстве, я уйду.
Я медленно опустился в кресло напротив них. Это был всего лишь шаг. Маленький, неуверенный шаг. Но он был началом. Началом чего-то нового. И впервые за шестнадцать лет груз на моих плечах стал чуточку легче. Потому что я больше не бежал от своего прошлого. Я сидел с ним за одним столом. И смотрел в глаза своему будущему.
— ...поэтому этот говнюк получил в морду. — Она подняла кулак, закрыла глаза и ухмыльнулась — эти ручки не для слабых!
— Ты просто бешеная была в тот день, — сухо парировал Кацуми, откинувшись на спинку стула. — А этот парень хотел передать тебе учебник, который попросила передать учитель Си Цэй.
— Сам ты бешеный! Это был стратегический маневр. Кто ж знал, что он хотел передать мне учебник?
Я сидел и слушал. Просто слушал. Они перебрасывались этими историями, этими обрывками их жизни, в которых меня не было. И вместо того чтобы ярость вскипела от осознания, что я всего лишь зритель, я чувствовал... жгучее, ненасытное любопытство. Каждая деталь была как крупица золота.
Рина, отстаивая свою правоту, вся пылала. Ее кулак, сжатый в оправдание того давнего взрыва, был точной копией моего. Та же уверенность, та же готовность отстаивать свою правоту силой. «Эти ручки не для слабых!» — черт побери, да это же я в шестнадцать лет.
— И что было дальше? — спросил я, и мой голос прозвучал чуть хриплее, чем я планировал.
Оба замолчали, повернувшись ко мне, будто забыв на секунду, что я здесь. Рина опустила руку, ее ухмылка смягчилась до заинтересованной.
— Ну, — начала она, ее глаза заблестели от азарта рассказчика. — После того как я его... э-э-э... нейтрализовала, подбежал Кац. Весь такой важный и нахмуренный.
— Кто-то должен был утихомирить этот цирк, — буркнул он, но в его тоне не было злобы, лишь привычная братская досада. — Учитель Си Цэй как раз вышла в коридор. Увидела этого идиота, лежащего в облаке пыли, и Рину с дымящимися кулаками.
— А я сказала, что он напал первый! — парировала Рина. — И это была чистая правда! Он же бросился ко мне с криком!
— С криком: «Нишимура! Твой учебник!» — уточнил Кацуми, качая головой.
Я не смог сдержать короткий, хриплый смешок. Он вырвался сам по себе, к моему собственному удивлению. Оба ребенка снова уставились на меня, на этот раз с откровенным изумлением.
— И чем все кончилось? — проигнорировал я их взгляды.
— Неделей отработок на кухне академии, — сказала Рина, снова ухмыляясь, словно это была не наказание, а награда. — Чистила картошку. Зато шеф-повар научил меня правильно держать нож. Говорит, у меня талант.
— К чистке картошки? — поднял бровь Кацуми.
— К точным режущим движениям, кретин! — она показала ему язык, а потом повернулась ко мне. — Это пригодилось в бою. Теперь я могу взрывной волной не только толкать, но и делать точные разрезы. Показать?
— В этом кабинете — нет, — быстро сказал я, почти рефлекторно. Инстинкт начальника, отвечающего за целостность государственного имущества, сработал быстрее, чем отеческий.
Рёна, молча наблюдающая за всем этим с тем же неизменным полумесяцем улыбки на губах, тихо рассмеялась.
— Не волнуйся, Кацуки. Она научилась контролировать... в большинстве ситуаций.
Рассказ Рины словно открыл шлюзы. История следовала за историей. Они перебивали друг друга, спорили о деталях, дополняли и уточняли. Я узнал об их первом дне в академии «Восходящий Дракон», о том, как Кацуми в первую же неделю бросил вызов старшекурснику и едва не свел с ума инструктора по тактике своими нестандартными, взрывными решениями.
— Он сказал: «Ваша тактика — это сплошной хаос!» — с гордостью рассказывал Кацуми, и в его глазах горел тот самый огонь, что я помнил в себе. — А я ответил: «Хаос работает, когда ты его контролируешь».
Боги, это была моя фраза. Та самая, что я сказал на втором курсе UA Мидорие, когда он в очередной раз пытался втиснуть мои методы в свои схемы.
Я узнал о Рине и ее... периоде «самоопределения», как это назвала Рёна. О том, как она пыталась быть тихой и послушной, чтобы понравиться мальчишке.
— Это был Лэнь? — не удержался я от вопроса, и в голосе прозвучала та самая, иррациональная горечь.
— Да. Глупый был период. Я потом поняла, что если кому-то нужно, чтобы я была не собой, то он мне и не нужен.
Мудрость. В ее шестнадцать лет. От ее слов у меня сжалось сердце. Гордость смешалась с сожалением, что я не был рядом, чтобы увидеть, как она пришла к этому пониманию.
Они рассказали мне о своей первой совместной миссии, о том, как их прозвали «Двойной Взрыв». О том, как Кацуми чуть не подрался с зазнавшимся героем из другого агентства, который позволил себе неуместное замечание в адрес Рины.
— Я сама могла за себя постоять! — вставила Рина.
— Знаю, — коротко бросил Кацуми. — Но иногда одного взгляда достаточно.
И снова этот защитный инстинкт. Этот рефлекс — охранять свою стаю. Он был во мне. Он был в нем.
Я слушал, впитывая каждое слово, каждый жест. Я видел, как они смотрят друг на друга, как они спорят, но в их взглядах читается абсолютное, безоговорочное понимание. Они были двумя половинками одного целого, как две стороны одной медали — взрывной и непредсказуемой.
Рёна все это время молчала, позволив детям говорить, позволив мне слушать. Лишь изредка она вставляла реплику, чтобы уточнить факт или слегка поддразнить их. Она была режиссером этой сцены, мудро отойдя в тень и позволив нам, наконец, начать выстраивать свои собственные, хрупкие мосты.
И в какой-то момент, глядя на их оживленные лица, на их спорящие, но такие живые голоса, я понял. Я опоздал на шестнадцать лет. Я пропустил их первые шаги, первые слова, первые взрывы. Я не мог вернуть это время.
Но я сидел здесь, в этой душной переговорке, и они рассказывали мне свои истории. Добровольно. Они впускали меня в свой мир, в свое прошлое, которое было для меня терра инкогнита.
И это было больше, чем я мог надеяться. Это было начало. Неидеальное, сложное, полное подводных камней и невысказанной боли. Но начало.
И пока Рина с жаром рассказывала о том, как с помощью «стратегического маневра» взорвала учебный манекен, а Кацуми с показным безразличием, но с хитринкой в глазах, поправлял ее, я просто сидел и слушал. И впервые за долгие-долгие годы чувствовал, как ледяная пустота внутри понемногу начинает оттаивать, сменяясь странным, непривычным, но таким желанным теплом.
— Давайте все вместе пойдем в тот ресторан, который ты упоминала? — вдруг предложила Рина, поворачиваясь к матери. Ее взгляд, еще секунду назад яростно сверлящий брата, стал ярким и заговорщицким. — Думаю, посидеть так все вместе будет здорово.
— Опять будешь подкатывать к официантам? — фыркнул Кацуми, не глядя на нее, изучая узор на столешнице.
— Я вообще перестала это делать, если ты забыл, Тупацуми!
Слово «все вместе» прозвучало в воздухе, как внезапный, ни на что не похожий аккорд. Оно повисло, задевая что-то глубоко внутри меня. Это включало и меня. Все вместе.
Рёна посмотрела на меня, ее бровь изящно поползла вверх, словно говоря: «Ну что, геройчик, выдержишь?». Затем она улыбнулась Рине.
— Почему бы и нет? Мой кошелек сегодня отчаянно хочет быть потраченным. А вы, — она обвела взглядом всех нас, — выглядите так, будто готовы съесть целого кабана. Идем.
Решение было принято так быстро, что у меня не осталось времени на панику или отговорки. Через несколько минут мы уже выходили из здания комитета в прохладный вечерний воздух Токио. Я шел рядом с Рёной, а эти двое — чуть впереди, продолжая свой вечный спор.
— ...просто напомнил, чтобы ты не устраивала свой королевский смотр прислуге, — говорил Кацуми.
— А я просто напомню, что в прошлый раз это ты чуть не поджег занавеску, когда пытался достать соус чили, — парировала Рина.
Я молчал. Мой мозг пытался обработать происходящее. Я, Бакуго Кацуки, герой номер один, шел по улице с женщиной, которую не мог забыть, и двумя подростками, которые были... моими детьми. Это была самая странная и самая опасная миссия в моей жизни.
Ресторан, который выбрала Рёна, оказался не вычурным заведением, а уютным, шумным якитори с длинными деревянными столами и дымком, стелющимся под низкими балками. Пахло углями, соусом таре и жареным мясом. Атмосфера была живой, неформальной.
Мы уселись в угловой лоджи, отделенной от основного зала невысокой ширмой. Расстановка сил определилась сама собой: Рина и Кацуми устроились напротив нас с Рёной. Они были по свою сторону баррикады, а мы — по свою.
Рёна, не глядя в меню, сделала заказ на японском, который прозвучал так бегло и естественно, что официант даже не задал ни одного уточняющего вопроса. Она все еще помнила язык. Помнила многое.
Пока мы ждали еду, за столиком воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь отдаленным гомоном и шипением мяса на гриле. Я чувствовал себя идиотом, не зная, куда деть руки. Что говорят отцы в таких ситуациях? Я не имел ни малейшего понятия.
— Ну что, — Рёна нарушила молчание, ее губы тронула та самая, ядовитая улыбка. — Герой Номер Один окончательно онемел? Или просто боишься, что с твоей репутацией будет, если тебя увидят в таком плебейском месте?
— Заткнись, — буркнул я автоматически, но беззлобно. Это был наш привычный танец.
Рина фыркнула.
— Он всегда такой... молчаливый? — спросила она у матери, кивая в мою сторону.
— О, нет, дорогая. Обычно он очень громкий. И много матерится. Думаю, он просто в ступоре.
— Я не в ступоре! — я нахмурился, чувствуя, как горячая волна поднимается к щекам. Черт, она все еще могла вывести меня из себя парой фраз.
— Ага, конечно, — протянула Рина, подпирая подбородок рукой и изучая меня с нескрываемым любопытством. — Просто сидишь такой красивый и надутый. Прямо как Кац, когда он в обиде.
— Я никогда не бываю в обиде! — тут же взорвался Кацуми.
— Ага, как же. Помнишь, когда Линлин в прошлом месяце сказала, что ее кристаллы важнее твоих новых напульсников?
— Она не это сказала! Она сказала, что они «обладают более утонченной энергетикой»! Это не значит «важнее»!
— Это одно и то же, тупица! Ты тогда весь вечер ходил, как гроза, и взрывал все тренировочные манекены подряд.
— Это называлось отрабатывать комбо!
— Называлось «у меня комплексы»!
Я смотрел на них, на их перепалку, и не мог оторвать взгляда. Это было... гипнотизирующе. Их ссора была такой живой, такой знакомой. Это была та самая энергия, что всегда вилась вокруг меня и Рёны. Два вулкана, постоянно готовых к извержению.
Под столом я почувствовал легкое, почти невесомое прикосновение. Рёна, не меняя выражения лица и все так же с улыбкой наблюдая за детьми, положила свою руку поверх моей. Ее пальцы были прохладными. Это прикосновение было таким же внезапным и оглушающим, как удар током. Я замер.
Она не смотрела на меня. Но ее большой палец мягко провел по моим костяшкам, успокаивающе. Словно говоря: «Расслабься. Это нормально. Они всегда такие».
И что-то во мне дрогнуло. Какая-то титаническая напряженность, что копилась годами, начала медленно отступать.
В этот момент подали еду. Дымящиеся шашлычки, рис, овощи-гриль. Запах был божественным.
— Наконец-то! — Рина схватила палочки и тут же потянулась к тарелке с куриными крылышками терияки.
— Эй, не жри все сразу! — Кацуми отодвинул тарелку.
— А ты что, на диете? Думаешь, Линлин будет любить тебя меньше, если ты съешь лишнее крылышко?
— Просто существуют правила приличия, дикарка!
— Ага, а еще существует право сильного! — она ловко выхватила одно крылышко и с торжествующим видом откусила кусок.
Я наблюдал, как они едят. Как Рина небрежно, почти по-хулигански, уплетает свою еду. Как Кацуми старается есть аккуратно, но его взгляд все равно выдает внутреннюю бурю. Они были полной противоположностью и в этом.
Я взял свои палочки и молча протянул руку к тарелке с говядиной. Положил себе кусок. Потом, почти не думая, положил еще один... на тарелку Рины. Она замерла с набитым ртом и уставилась на меня широко раскрытыми глазами.
Я не сказал ни слова. Просто отвернулся и взял себе еще. Внутри все сжалось в комок. Это был глупый, необдуманный жест. Идиотский.
Но через секунду я услышал, как она тихо, с полным ртом, пробормотала:
— Спасибо... пап.
Это слово. Произнесенное так просто, между жареным мясом и перепалкой с братом. Оно ударило меня сильнее, чем любая атака Суперзлодея. У меня перехватило дыхание.
Я рискнул взглянуть на Рёну. Она смотрела на меня, и ее улыбка наконец стала настоящей. Без яда, без насмешки. Просто теплая, почти нежная. Ее пальцы снова легонько сжали мою руку под столом.
Кацуми наблюдал за этой сценой молча. Он не сказал ничего. Но когда Рина снова потянулась к его тарелке, он уже не отдернул ее, а просто вздохнул с преувеличенным страданием и позволил ей взять еще одно крылышко.
Мы ели. Они ссорились. Рёна отпускала едкие комментарии. А я сидел и слушал. И понемногу, очень медленно, начал понимать. Это не был идеальный ужин. Это был хаос. Громкий, взрывной, непредсказуемый хаос.
Но это был их хаос. И, возможно, если я найду в себе смелости, он мог стать и моим.
Тишина за нашим столом была, пожалуй, самым громким звуком, который я когда-либо слышал. Она висела между нами, густая и неловкая, нарушаемая лишь хрустом углей из открытой кухни и отдаленным смехом из другого конца зала. Я чувствовал себя идиотом, уставившимся в свою тарелку с почти доеденным шашлыком, как будто в остатках соуса таре были спрятаны ответы на все вопросы.
Именно в этой тишине Кацуми, не поднимая на меня глаз и отодвигая от себя пустую тарелку, бросил в пространство вопрос. Тихий, но четкий, как удар клинка.
— А эта твоя работа... Она всегда такая? Одна беготня и взрывы?
Я поднял взгляд. Он изучал свои собственные руки, лежащие на столе, сжатые в расслабленные кулаки. Поза была небрежной, но в напряженных жилах на его запястьях читалось обратное.
Рина, доедавшая последний кусок мяса, замерла с набитым ртом, ее глаза заинтересованно перебежали с брата на меня.
Я фыркнул, отодвигая свою чашку с чаем.
— А какой ты ее представлял? Сидишь в офисе, заполняешь бумажки? Геройская работа — это в 90% случаев адреналин, грязь и необходимость принимать решения за доли секунды. Беготня и взрывы, — я повторил его слова, — это и есть ее суть.
— Звучит примитивно, — заметил он, наконец подняв на меня свои алые глаза. В них читался не вызов, а скорее аналитический интерес. Как будто он сверял услышанное со своей собственной, пока еще небольшой, реальностью.
— Примитивно? — я усмехнулся, но без злобы. В его тоне была знакомая мне нота. Та самая, что заставляла учителей в UA хвататься за голову. — Попробуй сделать это «примитивно», когда от твоего решения зависят жизни десятков людей. Когда каждая ошибка — это чья-то смерть. Это не спорт, мальчик. Это война, которая никогда не заканчивается.
Он промолчал, обдумывая мои слова. Я видел, как его взгляд стал острее. Он понимал. Возможно, лучше, чем я ожидал.
— А эти двое... — он немного помедлил, словно подбирая слова. — Твои напарники. Тот, что с каменной кожей... и другой, с дурацкими волосами.
— Киришима и Каминари, — уточнил я, чувствуя странный укол... чего? Защиты? Гордости? — Да. Они мои напарники. Очень давно.
— Каменный... Киришима, выглядит... надежным, — произнес Кацуми, и в его голосе прозвучало нечто, отдаленно напоминающее уважение. — А второй... Каминари? Он всегда таким придурковатым кажется? Или это такой имидж?
Из горла Рины вырвался сдавленный смешок, похожий на чих. Она быстро прикрыла рот рукой, но ее плечи тряслись.
— Он не придурковатый, — сказал я, и почувствовал, как уголок моей губы непроизвольно дернулся. Картинка с Каминари, который в самый неподходящий момент мог выдать что-то невероятно глупое, а в следующий момент — спасти ситуацию неожиданным тактическим ходом, всплыла перед глазами. — Он... своеобразный. Но в бою на него можно положиться. Он сильный.
— Выглядит туповатым, — повторил Кацуми с упрямством, свойственным юности, когда все кажется черно-белым.
Рина, наконец проглотив еду, не выдержала и фыркнула уже открыто.
— А по-моему, он симпатичный! — заявила она, подмигнув мне, будто мы были заговорщиками. — И веселый. В отличие от некоторых угрюмых личностей за этим столом.
Она бросила многозначительный взгляд на брата, а потом перевела его на меня. Ее взгляд был живым, полным озорного любопытства. Она изучала мою реакцию. Ждала, взорвусь ли я, буду защищать коллегу или просто проигнорирую.
Я выдержал ее взгляд. Внутри все сжималось. Эта девчонка была слишком проницательной. Она играла, проверяла границы, как когда-то ее мать.
— Каминари — хороший герой, — сказал я, выбирая нейтральный тон. — И да, он может вести себя как идиот. Но именно его «придурковатость» часто позволяет ему видеть то, что мы, слишком серьезные, упускаем. Он... не зашорен.
Кацуми нахмурился, обдумывая и это. Я видел, как в его голове шестеренки пытались соединить образ «веселого придурка» и «надежного героя».
— А Киришима... — снова начал он, и в его голосе послышалось неподдельное любопытство. — Он всегда такой... непробиваемый? Его кожа... это его причуда? Она действительно выдерживает все?
Вот это был вопрос, который его по-настоящему интересовал. Вопрос о силе. Типично для моего... для сына.
— Его причуда — «Закаляться», — пояснил я, чувствуя, как невольная гордость за старого друга окрашивает мой голос. — И да, он чертовски прочный. В свое время он был одним из немногих, кто мог выдерживать мои взрывы с близкого расстояния. Без него... — я на секунду запнулся, вспоминая первые миссии, ту панику, когда я не мог контролировать свою силу, и его каменную, непоколебимую улыбку передо мной. — Без него вначале было бы сложнее. Он прикрывал мне спину, когда я в ней нуждался.
Я сказал это прежде, чем успел подумать. Слишком откровенно. Слишком по-человечески.
Рёна, до этого молча наблюдавшая за нашей беседой, тихо покашляла в кулак, скрывая улыбку. Она понимала значимость моих слов. Для Кацуми же они, казалось, открыли новое измерение.
— Он... прикрывал тебе спину? — переспросил он, и его голос потерял свою привычную надменность. В нем читалось удивление. Возможно, он представлял меня одиноким волком, который всех и все сносит на своем пути. А тут я говорю о ком-то, кто прикрывал мне спину.
— Да, — коротко бросил я, внезапно почувствовав неловкость. — Команда... это важно. Как бы я ни старался это отрицать в юности.
— Вау, — прошептала Рина, ее глаза расширились от интереса. — То есть вы, как... настоящая команда? Как мы с Кацем? Только вы взрослые и... более взрывные?
— Мы не команда, мы кошмар для наших инструкторов, — поправил ее Кацуми, но уже без прежней едкости. Он все еще переваривал информацию.
— Да, мы команда, — парировала Рина, упираясь руками в бока. — Лучшая команда! «Двойной Взрыв»! Нас все боятся!
— Боятся твоего визга, — пробормотал он, но в его тоне не было злобы. Это был их привычный, почти ритуальный обмен любезностями.
Я наблюдал за ними, и кусок мяса, который я только что проглотил, внезапно показался мне слишком большим. Они были командой. С самого начала. У них была друг друга. А у меня... у меня были Киришима, Каминари, Мидория... Все эти годы.
— Вы... хорошо слажены, — неожиданно для себя сказал я. Слова вышли тихо, будто против моей воли.
Оба замолчали и уставились на меня. Рина снова смотрела с тем же изучающим интересом, а Кацуми — с подозрительным прищуром.
— Это... комплимент? — уточнила Рина, склонив голову набок.
Я сдержанно фыркнул.
— Констатация факта. Видно, что вы много тренировались вместе. Ваши движения сегодня... были синхронны.
Кацуми медленно кивнул, принимая это как должное. Даже в его сдержанности читалось удовлетворение.
— А ты... — Рина снова повернулась ко мне, облокотившись подбородком на сложенные руки. Ее взгляд стал хитрющим. — Ты с мамой тоже были командой? В UA?
Воздух за столом снова застыл. Даже фоновый гул ресторана куда-то исчез. Рёна, сидевшая напротив меня, замерла с чашкой чая на полпути ко рту. На ее лице застыла та самая, опасная, предупредительная улыбка. Она смотрела на дочь, но всем своим видом говорила: «Осторожнее, девочка».
Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Прямой удар. В самое незащищенное место.
— Рина, — мягко, но твердо предупредила Рёна.
— Что? Мне просто интересно! — парировала та, не отводя с меня своего любопытного взгляда. — Вы же учились вместе. Дрались вместе. Наверное, были крутой командой, да? Взрывы и лозы... Звучит мощно.
Я откашлялся, чувствуя, как горит лицо. Воспоминания нахлынули волной — спарринги, на которых мы оставляли друг друга синяки и ссадины, совместные миссии, где наша химия была одновременно взрывоопасной и невероятно эффективной. Мы были не командой. Мы были стихийным бедствием. Двумя ураганами, которые иногда двигались в одном направлении, сметая все на своем пути.
— Мы... — я начал и замолчал, подбирая слова. — Мы редко работали в одной команде официально. Слишком... несогласованно.
Рёна тихо рассмеялась, наконец отпивая чай.
— Это мягко сказано, Кацуки. Мы были кошмаром для наших сенсеев. Помнишь, как на втором курсе мы вдвоем разнесли целый учебный полигон во время спарринга? Эй-заву пришлось лично приезжать и читать нам лекцию о соразмерности силы.
Неожиданно я тоже почувствовал, как по губам ползет улыбка. Туповатая, глупая улыбка, которую я не мог сдержать.
— Он орал, что мы «два сапога пара без малейшего понятия о командной работе».
— А мы потом еще и подрались из-за того, кто виноват, — добавила Рёна, и в ее глазах плясали те самые, старые чертики. — Ты чуть не взорвал мне новые сапоги.
— Ты сама начала опутывать меня этими чертовыми лозами, когда я отвернулся!
— А ты что хотел? Чтобы я ждала твоего разрешения?
Мы смотрели друг на друга через стол, и на секунду время откатилось назад. Нас было двое — взрывной задира и ядовитая королева, снова спорящие о том, кто был прав шестнадцать лет назад.
И тут мы оба замолчали, одновременно осознав, что за нами наблюдают. Двое пар глаз, широко раскрытых от любопытства, были прикованы к нам.
Рина смотрела на нас, как на самое интересное шоу в ее жизни.
— Боги, — прошептала она. — Вы... вы действительно были такими же, как мы с Кацем.
Кацуми сидел, скрестив руки на груди, но его поза потеряла свою защитную напряженность. Он смотрел на нас с тем же аналитическим выражением, что и раньше, но теперь в его глазах читалось... понимание. Как будто пазл в его голове наконец сложился, и картина, хоть и была сложной, обрела смысл.
— Значит, это наследственное, — произнес он наконец, и в его голосе прозвучала сухая, почти что моя собственная, усмешка.
Его слова повисли в воздухе. «Наследственное». Наша взрывчатость. Наше упрямство. Наша неспособность работать в команде с кем угодно, кроме... кроме своего отражения.
Рёна первой вышла из ступора. Она отставила чашку и посмотрела на детей.
— Видите? Вы не инопланетяне. Вы просто... плод очень взрывного союза.
Она сказала это так легко, с такой естественностью, что у меня перехватило дыхание. «Взрывной союз». Да, это было точное определение.
Время шло, странное и невесомое. Оно текло не минутами, а историями. Они сыпались из них, как конфетти из перевернутой гирлянды — яркие, бесшабашные, иногда абсурдные. Рина, жестикулируя, рассказывала о том, как на первом курсе устроила взрыв в химической лаборатории, пытаясь «усилить» стандартную смесь для дымовой шашки, и чуть не оставила всю академию без бровей. Кацуми, с показным нежеланием, но вдаваясь в детали, объяснял, как разрабатывал свою систему сфокусированных микровзрывов для увеличения скорости и маневренности.
Я слушал. Просто слушал. И пил свой остывший чай, и смотрел на них, и чувствовал, как какой-то древний, вечно холодный лёд внутри меня по крошечным кусочкам начинает таять. Они не пытались меня впечатлить или что-то доказать. Они просто... делились. А я, затаив дыхание, ловил каждое слово, каждый жест, собирая по крупицам картину их жизни, в которой меня не было.
Было... хорошо. Это было то простое, непритязательное чувство, которое я почти забыл. Отсутствие необходимости быть настороже, быть сильнейшим, быть героем. Можно было просто сидеть и слушать, как твои... как дети ссорятся из-за того, чья очередь мыть посуду после тренировок, и кто виноват, что взорвался торт на день рождения Вэя.
Именно в тот момент, когда Рина с жаром доказывала, что торт взорвался из-за того, что Кацуми неправильно взбил белки, а он парировал, что она добавила в тесто какой-то своей «секретный ингредиент», у Рёны зазвонил коммуникатор. Она взглянула на экран, и ее улыбка стала немного более собранной, профессиональной.
— Мне нужно ответить, — сказала она, поднимаясь. — Через пару минут буду.
Она вышла из-за стола и направилась к выходу из ресторана, ее плащ мягко волочился по полу. Мы продолжили наш разговор, вернее, они продолжили свой спор, а я наблюдал. Но через пять минут ее все еще не было. Легкая тень беспокойства, холодная и знакомая, скользнула по моей спине. С ней всегда что-то могло случиться. Всегда.
— Пойду проверю ее, — сказал я, вставая.
Кацуми коротко кивнул, погруженный в аргументы сестры. Рина махнула рукой, словно говоря «ладно, ладно», и тут же переключилась обратно на брата.
Я вышел на прохладный ночной воздух. Неон уже не слепил, а лишь мягко подсвечивал улицу, сливаясь с серебристым светом почти полной луны. Она висела в черном небе, огромная и холодная, будто отполированная пластина из светящегося камня.
Рёна стояла спиной ко мне, закутавшись в свой плащ, и смотрела на эту луну. Пар от ее дыхания вырывался легкими, прозрачными облачками и таял в ночи. Плечи ее были чуть напряжены, а в позе читалась не привычная уверенность, а задумчивая, почти уязвимая усталость.
Я подошел и встал рядом, не говоря ни слова. Мы смотрели на луну, как будто в ее безмятежном лике можно было найти ответы на все наши невысказанные вопросы.
— Всегда одна и та же, — тихо произнесла она, наконец. Ее голос был без привычной ядовитости, усталым и простым. — Смотрит на всех нас, на всю эту суету... и молчит. Как будто знает что-то, чего мы никогда не поймем.
Я не ответил. Просто стоял, чувствуя, как холод проникает через тонкую ткань моего костюма. Стоял и смотрел на нее. На знакомый профиль, на упрямый подбородок, на ресницы, отбрасывающие тени на щеки. И что-то внутри перевернулось, сломалось, потребовало выхода.
Я повернулся к ней. Медленно, почти нерешительно, обнял ее. Она вздрогнула от неожиданности, ее тело на мгновение стало жестким, но затем расслабилось, приняв мою неуклюжую попытку утешения. Она была такой... хрупкой в объятиях. И такой сильной.
— Прости меня, Рёна, — прошептал я, прижимаясь щекой к ее волосам. Они пахли все тем же терновником и озоном. — Прости.
Она мягко вздохнула, и ее руки поднялись, чтобы легонько коснуться моей спины.
— Кацу... я уже говорила тебе, что тебе не за что извиняться.
«Кацу». Это имя прозвучало как эхо из далекого прошлого. Так она называла меня тогда, в последний день, на рассвете, когда я сказал, что выбираю карьеру, а она улыбнулась своей ядовитой улыбкой, поцеловала меня и сказала: «Конечно, я и не просила. Наконец то. Моя свобода. Прощай, Кацу».
— Нет, Рёна, — я отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. Ее темные зрачки отражали лунный свет и мое собственное, искаженное болью лицо. — Мне есть за что извиняться. У меня была возможность. Когда я узнал о них... я мог сорваться, приехать в Китай. Найти тебя. Увидеть... их. Изменить все. Но я... — я сжал зубы, чувствуя, как горит лицо от стыда. — Но я был идиотом. Гордым, самовлюбленным идиотом, который думал, что сила и слава — это все, что имеет значение. Я боялся. Боялся, что увижу тебя счастливой без меня. Боялся ответственности. Боялся, что все это — ошибка.
Она смотрела на меня, и в ее глазах не было ни гнева, ни упрека. Лишь глубокая, бездонная печаль и... понимание.
— Кацу... я никогда тебя не винила в том, что произошло. Никогда. Я никогда не злилась, не обвиняла. Потому что я тоже сделала этот выбор. Уйти. Жить той жизнью, которой хотела шестнадцать лет назад. Свободной. Я могла тебе сказать «Нет, Кацуки. Мы будем вместе. Мы справимся.» Но я... ушла.
Она положила ладонь мне на щеку. Ее пальцы были ледяными, но прикосновение обжигало.
— Я не страдала, Кацуки. Не представляй меня мученицей, которая всю жизнь проливала слезы по тебе. Потому что если ты помнишь, я всегда была такой. Ветреной девчонкой, которая искала приключений и не любила цепей. Да, было больно. Было трудно. Но я выбрала это. Я построила империю. Я стала королевой в своем мире. И я вырастила двух удивительных, сильных детей. Мы оба приняли это решение. Не надо извиняться за выбор, который сделали мы оба.
Ее слова должны были утешить. Но они вонзались в сердце, как раскаленные иглы. Потому что снимали с меня последнюю защиту — защиту моей собственной вины. Если она не винила меня, то вся тяжесть тех пустых лет ложилась исключительно на мои плечи. Это был мой выбор. Только мой.
— Но они... — я кивнул в сторону ресторана. — Они выросли, думая, что я их бросил.
— Они выросли, зная правду, — поправила она строго. — Сначала это была боль. Потом — ярость. А теперь... теперь они видят тебя. Настоящего. Не монстра из рассказов матери, а человека, который стоит перед ними и пытается. И знаешь что? Им этого достаточно. Пока что достаточно. Дай им время. Дай время себе.
Мы снова замолчали. Где-то вдали просигналила машина. Луна, казалось, приблизилась, заливая нас своим холодным, пронзительным светом.
— Я пропустил так много, — прошептал я, и голос сорвался, предательски дрогнув.
— Да, — согласилась она, не смягчая правды. — Ты пропустил. Их первые шаги. Первые слова. Первые взрывы. Ты не услышишь их смех младенцами и не увидишь, как они спят, уткнувшись носом в подушку. Это время не вернуть.
Она сделала паузу, глядя на меня с той самой хитрой, ядовитой ухмылкой, что я любил и ненавидел больше всего на свете.
— Но ты можешь не пропустить то, что будет дальше. Их первый серьезный бой. Их первые большие победы. Их... возможно, свадьбы. Ты можешь выбрать быть там сейчас. Если, конечно, твое знаменитое эго не помешает тебе снова.
Я посмотрел на нее, на эту невыносимую, прекрасную, самую сильную женщину в моей жизни. Она не давала мне спуску. Не позволяла утонуть в жалости к себе. Она била прямо в больное место, заставляя смотреть вперед.
— Ты все еще сводящая с ума стерва, — выдавил я, но в моих словах не было злобы. Было... облегчение.
— А ты все тот же взрывной засранец, — парировала она, ее ухмылка стала шире. — Ничего не изменилось. И, если честно, — ее голос снова стал тихим, — я рада. Было бы скучно, если бы ты вдруг стал милым и пушистым.
Я глубоко вздохнул, вдыхая холодный ночной воздух, смешанный с ее запахом. Груз все еще был на плечах. Боль — в сердце. Но теперь к ним добавилась какая-то хрупкая, но прочная надежда. Тонкая, как паутинка, но выкованная из стали.
Мы стояли в лунном свете, и тишина между нами была гуще, чем любая стена. Ее слова о будущем висели в воздухе — разумные, практичные, неопровержимые. И от этого они жгли еще сильнее.
— Что мы будем делать дальше? — спросил я, и мой голос прозвучал чужим, сдавленным этим холодным, логичным приговором.
Она вздохнула, и ее дыхание снова стало белым облачком в ночи. Взгляд ее был устремлен куда-то вдаль, за горизонт, где сиял ее Шанхай.
— Дальше жить, Кацуки. Ты в Японии, я в Китае. Я не смогу... бросить свою Империю, своих друзей и уехать в Японию. — Она произнесла это без колебаний, с той самой стальной уверенностью, что позволила ей построить все с нуля. — Так же и дети. У них в Китае своя построенная жизнь. У Кацуми там Линлин, у Рины... Лэнь, хоть этот мальчишка еще не осознал, какая рядом с ним потрясающая девушка.
Она на мгновение встретилась со мной взглядом, и в ее глазах читалась та же боль, что клокотала во мне.
— Так же как и ты не сможешь бросить свою Империю и уехать к нам. Это правда, да? — Она не спрашивала, она констатировала. Она знала меня. Знала, что мое агентство, мое место здесь — это не просто работа. Это часть меня, выстраданная и завоеванная. Так же, как и ее «Шанхайское Шип» было частью ее.
Я молча кивнул. Горло сжалось так, что нельзя было произнести ни слова.
— Дети будут приезжать к тебе, ты будешь приезжать к нам, — продолжала она, и ее голос стал тише, почти шепотом, словно она пыталась убедить в этом не только меня, но и себя. — Мы будем... семьей. Но все остальное... — она развела руками, и в этом жесте была вся безнадежность нашего положения, — ... на расстоянии.
Я отвел взгляд вниз, на асфальт, испещренный тенями от неоновых вывесок. Это был самый разумный выход. Единственно возможный. Но он резал по живому, оставляя глубокую, кровоточащую рану. Быть отцом по расписанию. Видеть ее лишь изредка, как дорогого, но редкого гостя.
И тогда что-то во мне перевернулось. Какая-то часть, та самая, что шестнадцать лет назад выбрала карьеру, сейчас взбунтовалась. Она кричала, что этого недостаточно. Что я уже однажды все потерял, и не позволю, чтобы история повторилась, даже в таком урезанном, удобном для всех варианте.
Я медленно, почти нерешительно, поднял руки. Мои пальцы, обычно такие уверенные и сильные, дрожали, когда я аккуратно взял ее лицо в свои ладони. Ее кожа была холодной, как мрамор, подушечками пальцев я чувствовал тонкую, хрупкую структуру ее скул. Она не сопротивлялась, лишь ее темные, бездонные глаза расширились, в них плеснулось что-то похожее на испуг и... надежду.
— Рёна... я... — я начал, и слова, которые я носил в себе все эти годы, рвались наружу. Признание. Просьба. Мольба. Все, что копилось в ледяной пустоте и сейчас, под ее взглядом, растаяло, затопив меня с головой.
Но она не дала мне договорить. Она тихо, почти беззвучно, приложила свои пальцы к моим губам, заставив меня замолчать. Ее прикосновение было ледяным и обжигающим одновременно.
— Не надо, Кацуки... — ее голос дрогнул, и это было хуже любых ее ядовитых насмешек. — Я... в то утро отпустила тебя без боли, без обязательств, с простотой... и мне было хорошо. Вернее... не больно. Я умею отпускать. Но сейчас... — она закрыла глаза, и ее ресницы, темные и мокрые, легли на щеки. — Сейчас я не смогу тебя отпустить, если ты скажешь то, что хочешь... Мне будет больно. По-настоящему. Невыносимо. Сейчас... мне будет чертовски больно.
Она открыла глаза, и в них стояли слезы. Она не позволяла им упасть, но они блестели в лунном свете, делая ее уязвимой и прекрасной, как никогда.
— Шестнадцать лет назад... это был чистый разрыв. Как хирургический скальпель. Быстро и... почти без крови. А сейчас... — она покачала головой, и ее пальцы дрожали на моих губах. — Сейчас между нами есть они. Есть эта встреча. Есть... все, что мы сегодня сказали. Если ты сейчас скажешь... что хочешь все вернуть, что хочешь быть со мной... я не смогу просто улыбнуться и уйти. Я... я захочу поверить. А потом нам снова придется выбирать. И будет больно. Потому что сейчас я знаю, чего стоит тебя потерять. Я не хочу... я не вынесу этой боли, Кацуки.
Ее слова были тихим отчаянием. Признанием в собственной слабости, которую она так тщательно скрывала за короной из терновника. Она боялась. Боялась дать себе надежду, потому что знала — наша реальность, наши империи, наши жизни не позволят этой надежде сбыться.
Я стоял, держа ее лицо в своих руках, чувствуя, как ее тихие рыдания отдаются эхом в моей собственной груди. И все, что я хотел сказать, все признания и обещания, застряли у меня в горле комом. Она была права. Как всегда, чертовски права.
Я не сказал ни слова. Я просто медленно наклонился и прижался лбом к ее лбу. Закрыв глаза. Мы стояли так, два немых изваяния под холодной луной, дыша в унисон, делясь молчаливой болью, которую не могли выразить словами. Ее слезы, наконец, вырвались наружу и горячими каплями упали на мои руки, но она не издала ни звука.
В этом молчании, в этой тишине, разрывающей сердце, не было ответа. Не было решения. Была только правда. Правда о двух людях, которые любили друг друга достаточно, чтобы отпустить, и достаточно, чтобы никогда не забыть. И о боли, которая была платой за эту любовь.