последствия.

Когда к школе подкатил внедорожник Брайса, Пэйтон уже стоял у входа. Он выглядел как человек, который только что вернулся с войны: помятая футболка, дикий взгляд, сбитые костяшки.

Двери открылись. Брайс вышел первым, обошел машину и открыл заднюю дверь. Сначала вышла Райли, а следом — Кая. Она была в одной из толстовок Райли, которая была ей велика, и выглядела вызывающе спокойной.

Они втроем о чем-то переговаривались, и Брайс что-то тихо сказал Кае, от чего она едва заметно улыбнулась и кивнула ему.

Для Пэйтона это было как удар ножом. Его подруга, его лучший друг и его девушка — они выглядели как идеальная команда, из которой его просто вычеркнули. Ревность вспыхнула с новой силой: не потому, что он подозревал Брайса в чем-то — он знал, как тот любит Райли, — а потому, что они дали Кае ту безопасность и покой, которые он, Пэйтон, у неё отобрал своей одержимостью.

Он рванулся к ним, преграждая путь.

— Кая, — его голос был севшим и неровным. — Поговори со мной. Пожалуйста.

Кая даже не замедлила шаг. Она лишь на мгновение посмотрела на него — холодным, пронизывающим взглядом, в котором не было ни капли жалости.

— Брайс, спасибо, что забрал меня утром. Было здорово наконец-то выспаться, — громко сказала она, намеренно игнорируя Пэйтона. — Райли, пойдем, у нас первая химия.

Пэйтон попытался схватить её за локоть, но Брайс тут же выставил руку, мягко, но непоколебимо преграждая ему путь.

— Пэйт, не сейчас, — негромко сказал Брайс. В его глазах было сочувствие, но и твердое предупреждение. — Она не хочет. Дай ей пройти.

Пэйтон замер, глядя на руку друга. Его трясло. В голове пульсировала одна мысль: «Мой лучший друг защищает её от меня». Это было высшей степенью унижения и боли.

— Брайс, отойди, — прорычал Пэйтон, глядя в спину уходящей Каи. — Ты не понимаешь, мне нужно ей сказать...

— Я всё понимаю, чувак, — Брайс не убирал руки. — Она всю ночь проплакала у Райли на плече. Если ты сейчас начнешь на нее давить, она просто больше никогда не посмотрит в твою сторону. Хочешь всё исправить? Стой на месте.

Пэйтон смотрел, как Кая и Райли скрываются в дверях школы. Она ни разу не обернулась. Она знала, что он стоит там, уничтоженный и раздавленный, и она наслаждалась тем, как он мучается. Она хотела, чтобы он почувствовал каждый грамм той тревоги, которую она испытывала от его вечного контроля.

— Она приехала с тобой, — Пэйтон наконец перевел взгляд на Брайса. В его голосе сквозила горечь. — Ты был с ней всё утро. Завтракал с ней. Смеялся. Пока я сходил с ума в машине.

— Да, — спокойно ответил Брайс. — Потому что я её друг. И я не пугаю её до смерти. Подумай об этом, Пэйт.

Брайс похлопал его по плечу и пошел в школу.

Пэйтон остался стоять один на глазах у всей школы. Он чувствовал себя лишним в собственной жизни. Его ревность к тому, что Кая теперь доверяет Брайсу и Райли больше, чем ему, душила его. Он понимал, что она специально показывает ему: «Мне есть куда идти. Мне есть на кого опереться.»

И это было самое жестокое наказание, которое она могла придумать. Весь день он видел их вместе в коридорах. Кая специально садилась с ними в столовой, демонстративно поворачиваясь к Пэйтону спиной. Она смеялась над шутками Брайса, шепталась с Райли и выглядела так, будто Пэйтона вообще не существует.

Она видела, как он стоит в стороне, сжимая кулаки, как у него дергается желвак на челюсти при каждом её взгляде на Брайса. Она знала, что он на грани того, чтобы сорваться и устроить сцену, но он держался из последних сил, боясь потерять её окончательно. Она отшивала его каждым своим жестом, каждым словом, сказанным не ему. И это «публичное одиночество» было для Пэйтона самым страшным адом, который он когда-либо проходил

Вторая половина дня в школе была ещё более напряженной. Пэйтон, измотанный бессонной ночью и холодностью Каи, бродил по коридорам, стараясь держаться на расстоянии, как и обещал Брайсу. Но его самообладание дало трещину, когда он свернул к шкафчикам и увидел её с Ноа.

Ноа стоял совсем рядом с Каей. Он что-то увлеченно рассказывал, жестикулируя, и в какой-то момент его рука потянулась к её волосам, чтобы убрать прилипшую нитку. Кая не отстранилась. Она улыбнулась — той самой мягкой улыбкой, которую Пэйтон считал своей собственностью.

Внутри Пэйтона всё закричало. Стены коридора словно начали сжиматься. Его ревность, которую он пытался запереть в клетке, рванулась наружу с удвоенной силой. Но вместо того чтобы устроить драку, как он сделал бы раньше, он просто подошел и встал между ними. Его присутствие ощущалось как грозовой фронт.

— Нам нужно идти, — глухо сказал он, глядя не на Ноа, а прямо в глаза Кае. В его взгляде не было ярости — там была только бесконечная, выжигающая мольба.

Он взял её за руку. Не грубо, не сжимая запястье, а так, будто она была сделана из тончайшего стекла. Кая хотела возмутиться, но что-то в его лице — эта крайняя степень отчаяния — заставило её промолчать. Она позволила ему увести себя.

Он отвез её не домой. Они приехали на старый заброшенный причал, но не на тот, где они ссорились, а в их «секретное место» в лесу у озера. Когда он открыл багажник своего «Доджа», Кая замерла.

Весь багажник был превращен в уютное гнездо: гора пушистых пледов, мягкие подушки, гирлянды на батарейках, которые мягко светились в сумерках, и коробка с её любимыми сладостями из кондитерской, которая находилась в двух часах езды отсюда. Это было так просто и так искренне, что её броня дала трещину.

Они сели на край багажника, кутаясь в один плед. Пэйтон долго молчал, глядя на темную воду.

— Ты спросила, почему я стал ревновать в десять раз сильнее после того, как обещал этого не делать, — начал он, и его голос дрогнул. — Я сам не понимал, пока не увидел тебя сегодня утром с Брайсом и Райли. А потом с Ноа.

Он повернулся к ней, и Кая увидела, что его глаза блестят от слез.

— Когда я контролировал тебя, когда я запрещал тебе общаться с другими, я чувствовал себя в безопасности. Я думал, что держу твою любовь в кулаке. Но когда я пообещал дать тебе свободу, я осознал самую страшную вещь в своей жизни...

Он взял её ладонь и прижал к своей щеке.

— Без моих запретов, Кая, у тебя появился выбор. И я до смерти напуган тем, что, имея этот выбор, ты увидишь, какой я на самом деле — сломанный, одержимый, ненормальный. Любой Ноа, любой парень в этой школе может предложить тебе «нормальную» жизнь. Без слежки, без меток на шее, без этого безумия.

Он сглотнул, его голос стал почти шепотом.

— Моя ревность усилилась, потому что теперь я не «заставляю» тебя быть моей. Теперь я стою перед тобой абсолютно безоружный и жду: выберешь ты меня или нет. И когда кто-то вроде Ноа подходит к тебе, я вижу в нем не просто парня — я вижу в нем твой шанс на нормальное счастье без меня. Это ожидание твоего решения... оно сводит меня с ума сильнее, чем любой запрет. Я боюсь, что свобода покажет тебе, что я тебе не нужен.

Кая слушала его, и её гнев медленно превращался в глубокую, щемящую грусть. Она поняла: его ревность была не от желания властвовать, а от чудовищной, парализующей неуверенности в том, что его можно любить просто так, не привязывая к себе цепями.

— Ты дурак, Пэйтон, — тихо сказала она, прислоняясь лбом к его плечу. — Ты думаешь, мне нужна «нормальность»? Если бы мне нужен был кто-то вроде Ноа, я бы даже не посмотрела в твою сторону в первый раз.

Она почувствовала, как он судорожно выдохнул, и его руки, наконец, обняли её — всё еще дрожащие, но уже не такие напряженные. В этот вечер, среди подушек и огней гирлянд, он впервые показал ей свою настоящую слабость. И именно эта слабость связала их крепче, чем любая его метка.

Солнце окончательно скрылось за верхушками сосен, и теперь единственным источником света в лесу были маленькие желтые огоньки гирлянд, которыми Пэйтон украсил багажник. В их теплом сиянии всё казалось нереальным — и мягкие пледы, и его признание, и то, как мирно шумело озеро в нескольких метрах от них.

Пэйтон всё еще выглядел напряженным, словно ждал, что Кая вот-вот встанет и уйдет. Он открыл коробку с пирожными — это были те самые эклеры с лавандовым кремом, о которых она вскользь упомянула месяц назад.

— Ты правда ездил за ними за два города? — тихо спросила она, беря одно.

— Я бы поехал на другой край света, если бы это заставило тебя улыбнуться мне так, как раньше, — он смотрел, как она откусывает кусочек, и в его глазах было столько обожания, что Кае стало трудно дышать.

Она протянула ему вторую половинку пирожного.

— Ешь. Ты за весь день, кажется, только сигареты «ел».

Пэйтон послушно принял угощение из её рук. На мгновение их пальцы соприкоснулись, и он не отстранился. Кая почувствовала, что его кожа всё еще холодная от вечернего воздуха, и сама притянулась ближе, накрывая их обоих общим пледом.

Они устроились поглубже в багажнике, опираясь на гору подушек. Пэйтон осторожно приобнял её за плечи, и когда она не оттолкнула его, а, наоборот, положила голову ему на грудь, он издал такой тяжелый, прерывистый вздох, будто у него с души свалился огромный камень.

— Твое сердце колотится как сумасшедшее, — прошептала она, прислушиваясь к ритму под его ребрами.

— Оно просто радуется, что ты снова рядом, — он уткнулся носом в её макушку, вдыхая запах её шампуня. — Кая, я... я буду стараться. Честно. Я буду кусать губы до крови, буду ломать пальцы, но я не позволю своей ревности снова напугать тебя. Просто напоминай мне иногда, что ты выбираешь меня. Хоть раз в день. Мне это нужно как воздух.

Кая подняла голову и посмотрела на него снизу вверх. В свете гирлянд его черты лица казались мягче, исчезла та хищная тень, которая пугала её в школе. Он был просто парнем, который любил её до безумия и не знал, что делать с этой лавиной чувств.

Она потянулась к его лицу и коснулась пальцами разбитых костяшек на его руке.

— Это от шкафчика в школе?

— Неважно, — он попытался спрятать руку, но она удержала её.

— Важно. Больше так не делай. Если тебе станет плохо — просто приди ко мне. Не следи, не хватай, а просто... приди и скажи.

Пэйтон кивнул, не сводя с неё глаз. Он медленно, давая ей возможность отстраниться, наклонился и коснулся губами её лба, затем кончика носа.

— Можно?.. — едва слышно спросил он, глядя на её губы.

Вместо ответа Кая сама подалась вперед, мягко целуя его. Это не был тот властный, собственнический поцелуй, к которому он привык. Это было что-то нежное, исцеляющее, пахнущее лавандой и ночным лесом. Пэйтон замер, боясь спугнуть этот момент, а потом его руки крепче обхватили её талию, притягивая вплотную.

Они провели в багажнике еще пару часов, полулежа в коконе из одеял и подушек. Они смотрели на звезды сквозь открытую дверь багажника, шепотом обсуждали какую-то глупость, и Пэйтон кормил её оставшимися сладостями, смеясь, когда она пачкала нос в креме.

В этот вечер в машине были только двое влюбленных подростков, которые пытались найти путь друг к другу сквозь дебри своих страхов. И когда Пэйтон наконец вез её домой, он вел машину одной рукой — вторая крепко сжимала руку Каи, и на этот раз это не было контролем. Это была связь, которую он боялся потерять больше всего на свете.

Когда они зашли в дом, Пэйтон не стал включать свет. В полумраке его фигура казалась еще более внушительной и пугающей, но Кая чувствовала, как по её коже бегут мурашки — и это был не страх, а странное, будоражащее возбуждение от того напряжения, которое исходило от него.

Он не отпускал её руку. Как только дверь закрылась, он прижал её спиной к стене рядом с входом. Не грубо, но так решительно, что у неё перехватило дыхание. Его ладони легли на стену по обе стороны от её головы, отрезая все пути к отступлению.

Он медленно переместил руку со стены на её шею, осторожно обхватывая её пальцами. Его большой палец нежно очертил её нижнюю губу.

— Ты не моя собственность, Кая. Я не могу запереть тебя в шкатулку и выкинуть ключ. Вещь можно купить, сломать или заменить. Тебя — нет. Ты — живая, свободная... и это делает меня безумным.

Он прижался лбом к её лбу, и его голос стал вибрирующим, почти умоляющим, но в то же время властным:

— Ты не собственность. Но ты — моя. Только моя. Понимаешь? Я не хочу владеть тобой как предметом, я хочу, чтобы каждая твоя мысль, каждый твой вдох принадлежали мне по твоему собственному выбору. И когда я вижу, как на тебя смотрят другие, я хочу выжечь им глаза не потому, что они трогают «моё имущество», а потому, что они смотрят на мою душу. На мой единственный шанс остаться человеком.

Кая почувствовала, как внутри всё сладко сжалось. Этот баланс между его обещанием дать ей свободу и его неспособностью отпустить её ментально был именно тем, в чем она нуждалась.

Ей не нужен был послушный мальчик; ей нужен был этот хищник, который добровольно надел на себя намордник ради неё, но всё еще продолжал рычать на каждого, кто подходил слишком близко.

— Скажи это, — потребовал он, чуть сильнее сжав ладонь на её талии, притягивая её так близко, что между ними не осталось воздуха. — Скажи, что ты только моя.

— Я только твоя, Пэйтон, — выдохнула она, сама подаваясь навстречу его губам.

Он впился в её рот жадным, собственническим поцелуем, в котором смешались вся его дневная мука, его страх потери и его бесконечная одержимость. В этом поцелуе не было нежности — только дикое заявление прав.

Позже, когда они оказались в её спальне, Пэйтон не отпускал её ни на секунду. Даже когда они просто лежали, он переплетался с ней ногами и руками, словно пытаясь слиться в одно целое.

Его ревность никуда не исчезла — когда её телефон на тумбочке звякнул от уведомления, он тут же напрягся, его тело стало жестким, как камень.

Он не взял телефон. Он не потребовал показать сообщение. Но он прижал её к себе еще крепче, зарываясь лицом в её шею и оставляя там мелкие, горячие поцелуи.

— Я учусь, Кая, — прошептал он в её кожу. — Я не смотрю в твой телефон. Но, боже, если это снова Ноа, я не ручаюсь за сохранность его лица завтра в школе.

Кая тихо рассмеялась, запуская пальцы в его густые волосы. Она знала, что впереди еще много трудностей, но эта новая грань Пэйтона — ревнивого, но уважающего её выбор — была самой притягательной из всех. Он признал её право быть свободной, но при этом ясно дал понять: он никогда не перестанет бороться за то, чтобы она выбирала именно его. Каждый божий день.

Кая почувствовала, как тело Пэйтона мгновенно превратилось в натянутую струну. Его рука, только что лениво перебиравшая её пальцы, замерла. Он не потянулся за телефоном — он сдержал обещание — но его взгляд впился в экран с такой силой, будто хотел прожечь в нем дыру.

Кая, заметив его состояние, решила не нагнетать. Она потянулась, взяла телефон и разблокировала его. На экране высветилось сообщение от Ноа :

*«Кстати, забыл спросить, ты завтра идешь на репетицию? Могу заехать за тобой, если нужно».*

Она почувствовала, как воздух в комнате стал тяжелым. Пэйтон резко сел, свесив ноги с кровати и сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Его лицо в один миг утратило всю ту мягкость, что была минуту назад.

— Ноа? — его голос прозвучал низко, с отчетливой хрипотцой ярости.

— Пэйтон, это просто про репетицию... — начала было Кая, но он перебил её, подняв руку.

— Я не злюсь на тебя, Кая, — он повернулся, и она увидела в его глазах тот самый темный огонь. — Ты не виновата, что этот ублюдок не понимает слов. Ты не виновата, что он лезет в твое пространство в одиннадцать вечера.

Он сделал глубокий вдох, явно пытаясь контролировать пульсирующую в висках ревность. Он не кричал на неё, но его гнев на Ноа был почти осязаемым.

— Он делает это специально, — Пэйтон процедил слова сквозь зубы. — Он прощупывает почву. Знает, что я рядом, и всё равно пишет. Он не уважает тебя, раз думает, что может вот так навязываться.

Он резко подался к ней, сокращая расстояние. Его руки легли на её плечи, но не сжимали их, а просто фиксировали её перед ним. В этом жесте было столько собственничества, что у Каи снова сладко екнуло под сердцем. Ей нравилось, что он не пытается сделать её виноватой, но при этом четко обозначает свои границы.

— Послушай меня, — он заглянул ей прямо в душу. — Я обещал не запирать тебя. Я обещал, что ты не моя вещь. И я держу слово — я не швыряю твой телефон в стену, хотя очень хочу. Но, черт возьми, Кая... Ты моя. Только моя. И видеть, как этот ничтожный тип пытается влезть в наш вечер своим «заехать за тобой» — это выше моих сил.

Он уткнулся лбом в её лоб, тяжело дыша.

— Я не буду винить тебя за то, что ты ему ответишь. Это твой выбор. Но знай, что завтра в школе я объясню ему лично, что «заезжать» за моей девушкой — это очень плохая идея для его здоровья. Не потому, что я тебе не доверяю. А потому, что я не позволю никому думать, что место рядом с тобой вакантно.

Кая улыбнулась, обвивая руками его шею. Ей безумно нравился этот новый Пэйтон: всё еще дикий, всё еще опасно ревнивый, но направляющий этот гнев вовне, защищая их общую территорию, а не нападая на неё.

Она видела, как тяжело ему дается каждый дюйм этого «нового пространства», которое он ей предоставил. Он не пытался вырвать телефон, но он весь превратился в слух.

Она развернула экран к себе и, не колеблясь ни секунды, быстро набрала текст. Пэйтон замер, когда она протянула ему телефон, чтобы он сам прочитал ответ.

На экране светилось:

*«Ноа, не нужно за мной заезжать. Ни завтра, ни когда-либо еще. Я езжу только с Пэйтоном, и это не обсуждается. Пожалуйста, больше не пиши мне по вечерам, я занята со своим парнем».*

Тишина в комнате стала звенящей. Пэйтон перечитал сообщение один раз, затем второй. Кая видела, как его плечи, до этого напряженные до предела, вдруг опустились. Тень ярости на его лице сменилась выражением такого глубокого, почти религиозного благоговения, что ей стало жарко.

Он медленно отложил телефон на тумбочку, даже не дождавшись ответа от Ноа. Ему было плевать, что почувствует тот парень. Всё, что имело значение — это то, что сделала Кая.

— Ты... — его голос сорвался, он прочистил горло и посмотрел на неё так, словно видел перед собой божество. — Ты сама это написала. Без моих угроз. Без моих истерик.

— Я же сказала тебе, Пэйтон, — она коснулась его щеки. — Я выбираю тебя.

Он вдруг повалил её обратно на подушки, но сделал это с такой нежностью, на которую, казалось, его дикая натура была неспособна. Он навис над ней, упираясь руками в матрас, и в его глазах стояли слезы гордости и немого обожания.

— Кая... черт, Кая, — выдохнул он, покрывая её лицо быстрыми, горячими поцелуями. — Ты даже не представляешь, что ты сейчас со мной сделала. Я готов весь мир сжечь к твоим ногам за эти пару строчек.

Он взял её руки в свои и поцеловал каждую ладонь, каждый пальчик с таким трепетом, будто она была сделана из тончайшего фарфора.

— Моя королева, — прошептал он ей в губы, и в этом слове не было и капли иронии. — Ты только что дала мне больше власти над собой, чем я когда-либо пытался забрать силой. Я чувствую себя... богом, потому что ты так открыто поставила меня выше всех.

Он прижался своим лицом к её шее, вдыхая её запах так глубоко, будто хотел, чтобы она пропитала его легкие.

— Я завтра в школу зайду с такой гордостью, что, клянусь, стены будут дрожать, — его голос вибрировал от восторга. — Пусть он смотрит. Пусть все смотрят. Пусть видят, как ты отшила его ради меня. Ты лучшая. Слышишь? Ты самое невероятное, что случалось в моей жизни. Я недостоин тебя, но, клянусь, я стану лучшим ради того, как ты сейчас за меня заступилась.

Весь остаток ночи Пэйтон вел себя так, будто Кая была святыней. Он не просто лежал рядом — он восхвалял её каждым жестом, каждым словом, шепча ей на ухо, какая она смелая, преданная и «чертовски его».

Его ревность превратилась в чистое торжество: теперь он знал, что его крепость охраняют не только его кулаки, но и её верность. И это осознание сделало его самым счастливым и самым опасным человеком во всей школе.