twenty one
прочь — amchi, ternovoy
gypsy — manegree
нравишься — митя фомин
дни километры — nuteki
Дыхание сбивается, перед глазами муть, и Арсений прислоняется виском к холодному стеклу. По прозрачной поверхности ползет прерывистое дыхание, перекрывая все поволокой, смотреть почти больно, и он жмурится, стараясь дышать как можно спокойнее.
Слова Димы — подтверждение его собственных мыслей, которое бьет наотмашь, навылет, насквозь, вырывая душу и оставляя лежать неровными осколками.
А он ведь просто хотел помочь…
В горле першит от кислоты, пальцы чуть дрожат, а мурашки такие противные, что приходится не раз и не два провести ладонями по плечам, чтобы избавиться от них и чуть прийти в себя. Телефон в потной ладони скользит, норовя вывалиться, и Арсений перехватывает его поудобнее, вдыхает глубже и распрямляется.
— Ты уверен?
— Его привязанность к тебе… больная, — с заминкой отзывается Позов, — я бы не стал говорить о чем-то подобном, если бы не переживал. Знаешь, я не шибко горю желанием лезть в вашу личную жизнь, потому что не до конца ее понимаю, но это ваше дело, поэтому как бы… — он сбивается и недовольно ругается себе под нос. — К чему это я — меня не ебет, что там у вас, но меня ебет состояние Антона. А он не в адеквате — ты у него вообще везде.
— Погоди, — Арсений тормозит его, отчаянно цепляясь хоть за какие-то контраргументы, — но мы же с ним вместе, разве это не нормально, что он думает обо мне и упоминает при разговоре?
— Тебе бы хоть раз взглянуть, как он смотрит на тебя, со стороны. Так на икону смотрят, понимаешь? Мы с ним сидели в кафе, когда ты прислал ему то ли сообщение, то ли картинку какую-то — не помню. У него так… так лицо просветлело, что у меня внутри все свело.
— Я рад быть причиной его улыбки.
— Не сомневаюсь. Особенно если учитывать, как он жил последние годы. Но… Арс, попробуй меня понять.
— Да я понимаю, — ему требуется немало усилий, чтобы не повысить голос, потому что будить Антона совершенно не хочется, — не дурак все-таки. Просто… — он трет переносицу и чуть качает головой, — я, наконец, поверил в то, что все может быть нормально, что пора отпустить ситуацию и ни о чем не думать, потому что последние пару недель у него не было никаких проблем со здоровьем, с Эдом я разобрался, Паша в какой-то крутой проект ввязался… И вот… Блять, — он поправляет челку, зачесывая ее в сторону, и откидывает голову назад. — Поз, вот, ответь мне, почему если все налаживается, то потом обязательно идет по пизде?
— Нашел, у кого спрашивать.
— Это был риторический вопрос. Ладно… — Арсений берет себя в руки и снова перекладывает мобильный в другую руку, — тогда так — что ты предлагаешь? Ты же, когда звонил, должен был примерно иметь представление о том, как нам справляться с этой ситуацией.
— Думаешь, я ебу? — Дима вздыхает, и Арс почти видит, как он устало трет глаза, сняв очки. — Черт, никогда столько не матерился, как с вами двумя. Бесите. А касательно ситуации… Не знаю. Его бы отвлечь чем-то, чтобы у него голова была занята не только тобой. Ну, или надо попробовать поговорить с ним, чтобы он не нуждался в тебе, как в подтверждении своей… нормальности.
— Нормальности? — голос садится, и слова буквально отдаются болью в грудной клетке.
— Ты же не думал, что за его бравадой кроется действительно уверенность в том, что он такой весь из себя красивый? — тишина разрывает черепную коробку, и Арсений обессиленно сползает на одну из коробок, потому что ноги не держат. — Он себя не любит, ему постоянно нужно подтверждение, что он уникальный, необычный и вообще самый-самый. Поэтому он в этом бизнесе — тут на него стоит даже у тех, у кого стоять-то нечему.
— Считаешь, я нужен ему для того, чтобы он чувствовал себя… как ты там сказал?
— Я не берусь утверждать, — дает заднюю Дима, и Арса почти тошнит от его интонации. — Мы не так близки с ним последнее время, чтобы я был в чем-то полностью уверен, но… Это ведь Принц, его неспроста так зовут — он другой. Ему нужно внимание, нужно постоянно быть в эпицентре, нужно, чтобы вокруг него крутились. Так он чувствует себя важным и значимым.
— Звучит слишком по-киношному, — он почти огрызается, но по-другому никак — внутри все кипит от переизбытка эмоций. Вот-вот пар из ушей пойдет. Перед глазами вьются серые мушки, раздражая еще больше, и Арсений жалеет о том, что забрал пачку сигарет с балкона — они сейчас бы очень пригодились.
— Да плевать вообще. Лишь бы ты понял, о чем я.
— Понял, — практически рычит и презирает себя за срыв. — Ладно, принято. Дальше я сам, хорошо? И… лучше не лезь к нам, идет? Мы справимся — не маленькие, — и отключается.
Понимает — истерит. Глупо, по-детски и беспричинно, если задумываться. Но по-другому не получается: нервы на пределе, недосып сказывается все сильнее, да и в голове мыслей ни разу не меньше. Да, Антон здоров, у них все стабильно, на работе проблем нет, но кислота из горла никуда не девается — порой так и хочется как-нибудь драматически выебнуться и сыграть партию умирающего лебедя.
Не то чтобы Арсению нужна помощь или поддержка — он слишком привык справляться со всем самостоятельно, он знает — вытянет. Вытянет их обоих, если потребуется, даже за шкирку Антона потащит при необходимости.
Но усталость когтями скребет в груди, и он закрывает лицо руками, дыша полной грудью. Ему бы один день спокойствия, один день без контакта с внешним миром и постоянной необходимости решать какие-то проблемы. Просто один день, чтобы дышать.
Пнув дверь, Арсений выходит с балкона, оставляет мобильный на комоде и подходит к кровати. Антон цепляется в подушку, обхватив ее обеими руками, смешно морщит нос во сне и чуть причмокивает приоткрытыми губами. Спина изогнута, одеяло сползло немного на пол, обнажая бедра и ноги, челка растрепана и открывает широкий лоб.
Он почти светится. Звездный мальчишка, из-за которого слишком много проблем.
Арсений бы ушел. Закрыл бы глаза на его привязанность, на их путь, на возможные последствия, ушел бы и уехал куда-нибудь, чтобы начать все заново и забыть выпирающие ключицы и болезненно-бледную кожу.
Да только глубоко проник. Запредельно, незаконно.
Теперь банально необходимо.
До тошноты и кома в горле.
Арсений забирается на кровать, предварительно поправив одеяло, ложится за спиной Антона и, обвив рукой его талию, прижимается к нему вплотную. Утыкается носом в золотистую макушку, чуть касается губами кожи на шее, кладет дрожащую ладонь на его грудь, прямо над сердцем, и затихает, прислушиваясь к его дыханию.
Он чувствует улыбку Принца, когда тот чуть ведет плечами, придвигается еще ближе, притираясь бедрами и соединяясь, кажется, каждым сантиметром оголенной кожи, перехватывает его ладонь, в полудреме жмется к ней губами, ведет носом по его кисти, после чего переплетает их пальцы и замирает, проваливаясь в сон.
Арс же не спит всю ночь, отчаянно не понимая, когда он успел проебаться.
***
— Спасибо, что согласился приехать, — Сережа обменивается с Антоном рукопожатием и проходит вглубь комнаты. — Предлога просто крутая, время поджимает, а желающих нет.
— Идея действительно крутая. По крайней мере, я так еще не снимался.
Принц не договаривает, что с клубной тематикой у него не самые хорошие ассоциации последнее время, но попробовать себя в чем-то новом и лишний раз получить дозу внимания — почему нет? К тому же Сергей не раз выручал его да и вообще долгое время терпел его характер, так что отказывать в помощи как-то неприлично.
Поэтому Антон переодевается в предложенную ему одежду, оценив мерч какого-то начинающего дизайнера, позволяет гримеру привести в порядок его лицо и прическу, какое-то время рассматривает себя в зеркале, чтобы убедиться в том, что выглядит хорошо, и заходит в съемочный павильон.
Сережа возится с камерой, что-то настраивая и проверяя, привычно бормочет себе под нос, и Антон невольно возвращается в год назад, когда они проводили вместе довольно много времени. Матвиенко всегда блестяще справлялся с поставленной задачей и не лез, куда не надо, но мог выслушать и поддержать, если это требовалось.
Было в нем что-то, что не раздражало Антона, хотя в агентстве мало кто терпел его фотографа из-за его вспыльчивого характера и грубого голоса. Он всегда говорил то, что думает, не боясь обидеть или завязать конфликт, не старался показаться лучше, чем он есть, и принимал любую критику, но и сам был не прочь лишний раз высказать свою точку зрения.
Антона же он будто чувствовал: знал, когда лучше промолчать и просто выполнять свою работу, а когда можно завалиться с парой дымящихся стаканов и рассказать смешную историю из жизни. Принц был ему благодарен за то, что Сережа был единственным, кто не пытался узнать причину его состояния и не предпринимал попыток вскрыть ему голову — он просто был рядом и смотрел в глаза, а не дальше, сохраняя так необходимую порой дистанцию.
— Фух, подошел размер, — расплывается Матвиенко в улыбке, скользнув по Антону взглядом, и приосанивается. — А то я весь мозг проел людям тут, что с лестницы спущу, если мы тебя не оденем нормально.
— Да не, крутая толстовка, — Принц разглаживает едва заметные складки на груди и позволяет себе скупую улыбку, — я бы, может, даже ее приобрел. Люблю подобного вида вещи.
— Думаю, мы ее тебе можем подарить. Разумеется, после того, как снимем все, что нам нужно.
— Я готов, — в подтверждение своих слов он разводит руками и нетерпеливо переступает с ноги на ногу. — Рассказывай, что делать надо.
Сережу можно любить еще за то, что объясняет он доходчиво и не размахивает руками, как ветряная мельница, потому что Антон до сих пор помнит, как как-то процессом руководил Паша, который умудрился трижды залепить ему пощечину. Сережа же говорит неторопливо и толково, перестраиваясь на ходу, если замечает, что что-то непонятно.
— Не проблема? — наконец, спрашивает он, и Принц проводит рукой по подбородку.
— Немного необычно для меня. Я не привык вести себя подобным образом, но… давай попробуем.
Темный фон позади, лазерные вывески, яркими красками вспыхивают светодиодные лампочки, окрашивая все вокруг разными цветами и изредка погружая комнату во тьму, иногда из специальных устройств по краям вырываются клубы дыма, и Антон наполняется этой энергией, пытаясь ей соответствовать.
У него в голове невольно возникает образ Эда и его дерзкие фотосессии, и Принц пытается копировать их, жестко глядя в объектив и примеряя одну вызывающую позу за другой. Внутри что-то щелкает, когда он думает о том, что эти снимки потом наверняка увидит Арс, и он действует откровеннее, отпуская себя.
Откидывает голову назад, сильнее обнажая шею, оттягивает вниз воротник толстовки, открывая обзор на выпирающие ключицы и впадину на шее, изящно ведет руками, чтобы привлечь больше внимания к длинным пальцам с набором браслетов, двигается резко, жестко, не боясь скалиться и щуриться.
Он смутно понимает, что это далеко не его образ, а очередная маска, но она ему нравится — она налезает так легко и быстро, словно вторая кожа, которую так скоро не снимешь — придется повозиться и долго чиститься, чтобы вернуться к тому, кем он был прежде.
Но сейчас внутри что-то горит, и Антон выпускает из себя этот огонь, пытаясь избавиться от лишних мыслей и картинок, которые по-прежнему жгут сознание изнутри.
Сережа лишь изредка просит его повернуться немного или поднять голову, а так дает ему полную свободу действий, и по его взгляду Антон понимает — нравится. Матвиенко чуть щурится, ухмыляется уголками губ и изредка чуть прикусывает щеку изнутри. Ему это льстит, потому что Сережа — фотограф особого уровня, и ему не так легко угодить.
— Ладно, давай притормозим, — наконец, предлагает он и хрустит пальцами. — Чай? Кофе?
— Покурим?
— Пошли.
Антон зябко ведет плечами, чуть щурясь от сильного ветра и гонимой пыли, и косит на Сережу, который прислоняется спиной к стене и лениво оглядывается по сторонам. Он не сильно изменился за этот год — только сильнее стал брить виски и больше отращивать бороду. А так прежний хвостик на затылке и проницательный взгляд.
А еще поблескивающий кругляшок на безымянном пальце.
— Давно? — спрашивает Антон, кивнув на его руку, и Матвиенко слабо улыбается.
— Четыре недели. Прости, что не позвал, — были только родные.
— Да я не претендую, — отзывается поспешно и улыбается даже искренне. — Счастлив?
— Не то слово.
— Рад за тебя.
— Я просто, знаешь… Понял, что, если хорошо, тянуть не надо. Ибо смысл? Любишь, уверен — хватай. Иначе твое место займет кто-то другой. Я свою и так долго обхаживал — все думал, что не достоин и тороплю события. А потом узнал, что зря тянул, потому что у нее стрельнуло тоже сразу же. Столько времени просрал… А вы как там, кстати? — как бы между прочим спрашивает Сережа, но Антон весь подбирается и чуть не прикусывает конец сигареты.
— Мы?
— Вы. Я с твоим благоверным тогда не просто так пару часов шатался по парку. Ты у него вместо мозга, кажется, — сидишь в башке и даже покурить не выходишь. Мне его почти жалко — это же надо настолько поехать башней.
— Разве это плохо? — непонимающе хмурится Антон, выгнув бровь.
— Сейчас нет, а потом ебнет так, что проще с моста. Что? — он фыркает и качает головой. — Только не говори, что веришь в вечную и всемогущую. Я вот свою люблю пиздец как, порву каждого, но понимаю — могу перегореть. И она может. И тогда разойдемся и забудем. А у вас с процессом забывания проблемы могут быть, потому что вы слишком друг в друге.
— Все еще не понимаю.
— Да не ебу, как объяснить, — Сережа тоже хмурится и, видимо, уже сожалеет, что вообще заговорил об этом. — Короче, забей. Это круто, что он принимает тебя таким.
— Таким? — Принц даже дыхание задерживает, потому что что-то в словах Матвиенко задевает за живое, за больное, за острое.
— Ну… таким, — он кивает на него и неопределенно машет рукой. — Он же каким тебя встретил? Принцем. Белым Принцем, о котором знает половина мира. А теперь… Теперь ты просто… Ну… Антон, парень из модельного бизнеса, понимаешь? И это круто, что он принимает тебя таким.
— А… да, — эхом отзывается он и облизывает губы.
У него перед глазами сейчас туман, а в ушах такой шум, что почти больно: хочется уши закрыть, сползти на пол и зажмуриться максимально сильно. Просто спрятаться от всего мира и закрыться в кокон, чтобы никто не достал.
Это — самый большой страх Антона. Он ведь без Арса теперь жизнь свою не видит: без их совместной поездки домой, без поцелуев украдкой на работе, без многозначительных взглядов и жадных касаний в кабинете. Привык — не то слово, слишком банальное и пустое.
Антон нервно расправляет на себе толстовку и почти смеется от надписи на ней, потому что паранойя — самое подходящее описание его состояния последнее время.
Сначала долгое время он переживал из-за каких-то предрассудков и принципов Арса, пока тот оттягивал и только дразнил, не подпуская ближе, а сейчас, казалось бы, все спокойно и можно расслабиться, но… Антон то и дело ловит слишком пристальный, внимательный взгляд Арсения, от которого внутри все холодной коркой покрывается.
Может, таким он ему не нравится?
Может, таким он его не цепляет?
Может, таким он ничем не выделяется?
— Слушай, — Сережа решает сменить тему и нервно ведет плечами, — я че предложить хотел — я слышал, Арсений раньше тоже был по ту сторону камеры. Он вернуться не хочет? У меня есть идея для парного фотосета, и, думаю, было бы круто опробовать ее на вас двоих. Что скажешь?
— Я… — Антон нервно кусает губы, пытаясь скрыть эмоции, потому что это — его маленькая мечта еще с того момента, как Арс фотографировал его с Эдом. Было в его взгляде тогда что-то, что хотелось запечатлеть. Да и от осознания, что они будут вдвоем под прицелом камер, в животе сворачивается раскаленный узел. — Я бы не сказал, что Арс любитель.
— Да брось. Он не может не признавать тот факт, что красавчик. Да и камера его любит. Ты предложи для начала, а дальше уже посмотришь. Идет? — Антон, подумав, медленно кивает, и Сережа удовлетворенно цокает языком. — Вот и славно. А теперь пошли работать.
***
Арсений заходит в комнату и видит, как вздрагивает Антон, отскочив от зеркала. Плечи напряжены, руки чуть дрожат, на щеках — румянец. Он нервно теребит край футболки, и Арс делает пару шагов в его сторону, пытаясь понять, что случилось.
— Антон?
— Вернулся? — и улыбается настолько искусственно, что сам практически режется об острые края.
Арсений смотрит пристально, внимательно, копается во взгляде напротив, подходит неторопливо, опасливо, боясь спугнуть, потому что прекрасно знает, каким Принц может быть диким зверьком, осторожно касается его кисти и притягивает ближе. Антон кусает губы и прячет глаза — плохо.
— Расскажешь? — Арс склоняет голову набок и чуть сжимает прохладные пальцы, как бы показывая, что он не давит и не торопит. Принц смотрит волком и слишком часто мажет языком по уголку губ.
— Я… Я толстый, — выдавливает он почти жалобно, совершенно по-детски, и обессиленно выдыхает, отступив назад. Обхватывает свои тонкие плечи и упорно пялится в пол, словно увидел там что-то очень важное. Длинные ресницы дрожат, щеки в красных пятнах, губы сухие-сухие, в трещинках.
Арсу безумно хочется закатить глаза, но он сдерживается — знает, как Антон это не любит.
— Серьезно?
— Абсолютно, — на этот раз почти с вызовом. Вырывает руку, чуть поднимает край футболки и недовольно цокает языком, дыша часто и громко. Арсений скользит взглядом по выпирающим тазовым косточкам, впалому животу и чуть качает головой. — Весь этот жир… Я лучше был, когда… Черт, — скрипит зубами и качает головой, отпустив ткань.
Арсений смотрит выжидательно, что-то прикидывая в голове, потом бережно обхватывает его кисть, ведет к зеркалу и встает позади. Антон открывает рот, чтобы задать очевидный вопрос, но Арс не дает — тянет вверх его футболку, кидает ее в ближайшее кресло и касается кончиками пальцев его талии.
— Как жаль, что ты не видишь себя моими глазами, — упирается лбом в его выпирающие лопатки, ведет носом по позвоночнику и ощущает, как дрожит чужое тело от его невесомых прикосновений. — Мне порой кажется, что ты нереален, — скользит ладонью вверх по груди, несильно обхватывает ладонью тонкую шею, вынуждая прижаться к нему плотнее спиной, и осторожно прихватывает кожу на его плече. — Я не понимаю, как ты можешь не понимать этого.
— Арс… — его голос садится, и Арсений понимает, что на правильном пути.
Его рука спускается ниже, минуя грудную клетку и живот, и замирает у края брюк, нарочно медленно кружа в районе пуговиц, чуть цепляя шлевки. Касается губами шеи, чуть трется носом, пуская мурашки, скользит ниже и гладит неторопливо, размеренно, лишь больше распаляя, но не давая сорваться.
Антон снова кусает губы, но на этот раз иначе — чуть глаза закатывает и жмется-жмется-жмется, ища точку опоры.
Нужно больше, сильнее, весомее, и Арсений роется в памяти, вспоминая самые пафосные фразы из книг, что он так любил, когда был подростком и жаждал романтики. Он смутно понимает, что именно это сейчас и нужно Антону, поэтому отпускает себя и позволяет нести какую-то возвышенную чушь, которая хоть и нелепо звучит, но, судя по учащенному дыханию Принца, действует безотказно.
— Ты скульптура, Антон. В тебе идеально все, и… черт… — сжимает его член через ткань, оглаживая и дразня каждым прикосновением. — Мне всегда тебя будет мало. Твое тело, голос, запах… — мажет губами по первым позвонкам, и Антон прогибается в спине, чтобы получить больше прикосновений, пошатывается, упирается ладонями в шкаф, пачкая большими пальцами поверхность зеркала, и крупно дрожит. — Безупречность… — выдыхает в самое ухо, обведя языком мочку, и глубоко вдыхает, уловив первый стон.
— Арс…
— Я хотел бы… — расстегивает его джинсы не с первого раза, потому что пальцы не слушаются, — видеть тебя таким постоянно… — забирается под два слоя одежды и обхватывает его член, скользнув шершавой ладонью по всей длине, — открытым… незащищенным… — Антон почти скулит, потираясь о него ягодицами и нетерпеливо толкаясь в его кулак, откидывает голову на его плечо и жмурится с такой силой, что у глаз собираются паутинки морщин, — совершенным… идеальным… — нарочно растягивает слова, словно патоку, и старается игнорировать то, что у самого стоит почти до боли — аж блики перед глазами, — моим… — заканчивает он хрипло и почти грубо, жестко скользнув по его члену, и Антон охает, дернувшись всем телом.
— Господи, пожалуйста… — скулит, шепчет, сипит, притирается нетерпеливо, неосознанно, кусает губы чуть ли не до крови, и Арсений сдается: избавляет его от штанов и белья, скидывает свою одежду и толкает его ближе к зеркалу, вынуждая упереться в него ладонями.
Антон дышит загнанно, громко, словно при болезни, и косит на него через плечо мутными глазами, в то время как Арс разводит его ягодицы, осторожно скользнув между ними пальцами, чтобы подготовить, и прихватывает зубами кожу на его лопатке.
— Смотри, — практически приказывает он, вынуждая поднять голову и встретиться взглядом со своим отражением, снова кусает, лижет, целует и подается ближе. — Смотри и не отводи взгляд.
Антон кивает, дрожа от нетерпения, а потом охает и выгибается, когда Арсений входит плавным движением, обхватив поперек груди и придерживая одной рукой за бедро. Принц жмурится, пытаясь вдохнуть, но практически сразу снова смотрит перед собой, потому что почти болезненные прикосновения отрезвляют и не дают ослушаться.
И он смотрит. Смотрит на свои растрепанные волосы, на впадину на шее, на так правильно покоящуюся руку Арса на талии, на напряженные мышцы на плечах, на то, как вздрагивает его живот каждый раз, когда Арсений толкается вперед, вышибая воздух из легких. Его так и подмывает зажмуриться, потому что эмоций слишком много, но он сдерживается, буквально сверля взглядом отражение Арса за спиной, который попросту не дает ему разорвать зрительный контакт.
Арсений вбивается размеренно, резко, не позволяя отвлечься и выйти из этого состояния своеобразного гипноза, прижимает к себе податливое тело и ловит языком каплю пота на его шее.
Он оторваться не может от их отражения. Зеленые глаза подернуты поволокой, раскрасневшиеся приоткрытые губы припухли, привлекая слишком много внимания к виднеющемуся языку, длинная шея оголена и манит оставить на ней больше следов.
— Смотри, — почти рычит Арс, когда Антон, изнеженный, позволяет себе слабину и прикрывает глаза, и тот порывисто распахивает их, снова перехватывая его взгляд, сглатывает, краснеет отчаянно и кусает и так алые губы. — Ты безумно красивый, — сипит он ему на ухо, цепляя раковину зубами и продолжая ускорять движения бедер. — Ты, — толчок, — чертово, — еще, — искусство, Принц, — обхватывает рукой его член, скользнув по всей длине и чуть сжав у основания, и ловит еще один стон, — слышишь? Искусство…
— Арс, Арс, А-арс… — почти в забытьи, не моргая, глядя в упор в чертово зеркало и подаваясь всем телом навстречу. Его выгибает дугой, трясет так, что дрожь передается Арсению, и он держит крепко за бедра, буквально насаживая на себя до легкой боли. Его самого ноги не держат, а тело гудит так, что почти больно.
Арс целует, кусает, вколачивается жестче и резче, надрачивает почти грубо, потому что знает, что сейчас так и надо, и пытается коснуться как можно большей поверхности покрытой мурашками и потом кожи.
Перед глазами все плывет, но Антон такой пиздецки красивый в отражении, что в узел сворачивает. Затраханный, раскрасневшийся, с совершенно по-блядски распахнутыми губами, с раздвинутыми ногами и оттопыренными бедрами. Слишком красивый. Нереальный, черт возьми.
Антон кончает с протяжным стоном и чуть не валится, упираясь руками в зеркало, и Арсений придерживает его, не давая упасть, целует в шею и плечи, зарывается носом в волосы и неторопливо пару раз проводит по его члену, улавливая слабый скулеж. Его самого чуть не ведет в сторону, и он упирается лбом в его спину, стараясь отдышаться.
Принц выжидает пару мгновений, потом разворачивается и, обессиленно привалившись к зеркалу, тянет Арса на себя. Путается в его волосах, ловит приоткрытые влажные губы и целует так нежно, что все тело сводит судорогой. Смотрит не в глаза, а глубже, касается большими пальцами щек и льнет всем корпусом, нуждаясь слишком отчаянно.
— Арс… Я… я тебя… — последнее слово тонет в новом поцелуе, потому что Арсений просто не может: ему нужны эти губы, кожа, тело… Он нужен. Так сильно нужен, что ток по венам и кости в шелуху. — Пойдем… пойдем в ванную, — шепчет в губы, не желая отстраняться, и Арс слушается, хватая его за руку и позволяя вести за собой.
С Принцем он проебался с самого начала, осталось только понять, есть ли возможность все исправить или вариант только один.