twelve
порнозвезда - лсп & рharaoh
корявый фш от меня из серии "я пытался": https://pp.userapi.com/c850736/v850736418/d5273/6vYuhCV91JM.jpg
У Арсения внутри неспокойно. Хотя довольно трудно сказать, когда в последний раз он был расслаблен, ни о чем не думал и не волновался. Но разве может быть иначе, когда поблизости постоянно ошивается его проклятие голубых кровей?
Никогда еще он не ощущал, что максимально не готов к фотосессии. Он-то. Со своим стажем. У него даже толком нет сил, чтобы продумывать детали съемки и накидать пару-тройку эскизов, чтобы разобраться с ними уже на месте. Все, что он может делать, — это думать о том, как далеко Антон готов зайти.
Принц изменился. Даже не так — он, блять, наизнанку вывернулся. И его другая сторона выводит Арсения из равновесия. Он успел уже привыкнуть к больному парнишке, который лишний раз рот не откроет, который говорит едва слышно и ровно, который контролирует каждый жест, каждый вдох, который не реагирует на подколы и оставляет без внимания намеки.
Тот Антон был другим. Он существовал в своем коконе, не подпуская к себе никого, медленно угасал от своей болезни, от созданного образа жизни и тушил в себе тот свет, который еще маячил где-то глубоко внутри вместе с остатками того парня, которым он был до анорексии, до модельного бизнеса.
До него Арсений не может дотянуться. Но он бы не сказал, что сильно пытался, — он боится копнуть глубже, боится шагнуть слишком глубоко в прошлое Антона, коснуться чего-то очень сокровенного и личного. Он может сколько угодно зажигать его тело и глаза, бесконечно выводить его на эмоции и ломать его принципы играючи, но нырнуть в события трехгодичной давности… Не готов.
Ни он, ни Антон.
Арсений почему-то уверен: когда Принц будет готов — он расскажет ему все. Просто потому что захочет поделиться. Просто потому что по-другому не получится. Просто потому что в этот момент это будет правильно. Просто потому что это будет последним пазлом, чтобы составить, наконец, общую картинку о том, кто такой Антон Шастун.
Арсений давно перестал пытаться что-либо выяснить самостоятельно — появились дела поважнее. Например, избегать Антона, как можно меньше пересекаться в коридорах и не думать о том, как теперь засыпать без его сопения в паре метров.
Воспоминания слишком живы. Он помнит, как практически не спал по ночам, потому что боялся очередного приступа, как раз за разом шерстил Интернет, выискивая всю возможную информацию об анорексии. Его мутило от фотографий и неутешительных слов о последствиях болезни, если она начнет прогрессировать.
То и дело вскакивая посреди ночи, Арсений подолгу изучал обнаженные руки Антона и вылезшие из-под одеяла ступни. Такой худой. Вот-вот переломится, стоит только сжать посильнее обтянутую кожей кость. Лиловые выпирающие вены, серебристые волоски, осунувшееся лицо… На Антона больно смотреть.
Особенно больно, когда знаешь, каким он может быть.
Арсений ведь видел и не раз. Видел сияющие восторгом глаза. Видел ребяческую улыбку. И после этого слышать за стеной хрипы и сдавленные стоны, а потом видеть буквально выползающий из ванной скелет — отвратительно.
Арсений не понимает — почему.
Не понимает — зачем.
Не понимает — что делать.
Он не знает, почему изнывает от безысходности каждый раз, когда видит выпирающие ключицы и синяки под глазами. В голове сразу начинают мелькать термины из прочитанной литературы — нарушение режима сна, депрессия, — и хочется разбить костяшки обо что-то тяжелое, чтобы физическая боль затмила все остальное.
На подсознании клеймом отпечатались слова Антона. Почему тебе не плевать? Арсений и сам не понимает. Он ведь знает Принца меньше полугода. У них из общего только поездка в Москву и модельный бизнес. Его с ним ничего не связывает.
Кроме десятков прикосновений, сотен взглядов и полыхающего желания, от которого по коже ползут мурашки.
Арсений трет лоб и задумчиво смотрит на выкуренную сигарету. И когда он пристрастился к никотину? Когда перестал считать и следить за собой? В последнее время рука сама тянется к карману, когда нервы вытягиваются в струны и невидимые пальцы — возможно, унизанные кольцами — играют на них пиздецки фальшиво.
Он глубже вдыхает прохладный воздух и ежится в тонкой футболке. Почему Принц? Почему он цепляет? Почему не отпускает? Причем это случилось не сразу — никакого чувства, упавшего, как снег на голову. С Арсением так не бывает — ему требуется время, чтобы привязаться к кому-то так сильно, чтобы сшить с ним себя крепко-накрепко, чтобы разделять дыхание и переплетаться венами.
А с Антоном вышло. После того разговора в темном душном номере и повисшем в воздухе «И что мы будем делать».
Утонул. По горло увяз в этом парнишке с необъяснимым желанием сократить себе жизнь. Зачем? Для чего? Из-за кого? Вопросов так много, что голова болеть не перестает ни на мгновение. И ведь никто не поможет — сам выкарабкивайся или иди ко дну.
Арсений понимает — просто так Антон из этого состояния не выйдет. Слишком упрямый, слишком упертый, слишком своенравный, слишком привык, а нет ничего хуже привычки. Особенно когда ты еще совсем юнец.
Антон не научился жизни, когда нужно было, и теперь живет так, как получается. Как считает нужным. Как ему кажется правильным. И не смотрит в будущее, топчется на месте и уверенно глядит исключительно себе под ноги, чтобы не запачкаться. И Арсению страшно, страшно, что в какой-нибудь момент его не будет рядом, чтобы уберечь Принца от едущей прямо на него машины.
Арсений может начать новую игру — впустить наркотик из своего тепла и заботы Антону в вены, подсадить на иглу и не давать слезть. Но что тогда будет с ними, когда одному из них придется уйти?
Вздыхает, жмурится, выбрасывает сигарету, промахнувшись мимо урны, и запускает пальцы в волосы, пытаясь понять, почему сердце опять начинает отбивать что-то азбукой Морзе.
— Не замерз? — Арсений вздрагивает, когда рядом оказывается Оксана и заботливо накидывает на его плечи его куртку. Он улыбается, благодарит ее кивком и влезает в рукава, наслаждаясь теплом.
Во всех смыслах.
— Да не особо. Но спасибо.
— У вас разве не фотосет сейчас с парнями? — осторожно спрашивает она, словно прощупывая почву, и Арсений немного напрягается под ее проницательным взглядом.
Оксана ему нравится. Смышленая девчушка с самыми лучистыми глазами, которые только могут быть. Подвижная, веселая, еще совсем детеныш — носится по всему зданию, проглатывая этажи за секунды, и крутится, как белка в колесе. И не жалуется никогда, даже если синяки приходится замазывать не одним слоем тональника.
Она светит и радостно делится своим светом. Она тянется обнимать и смешно жмурится, когда получает поцелуй в висок. Жмется к руке, хлопает ресницами и хитро косит глазами, словно хранит какую-то тайну, о которой никогда не расскажет.
Арсений хотел бы в нее влюбиться. Любить такую — удовольствие. Оксана из тех девушек, которая рядом со своим человеком будет стоять и безоговорочно подавать ему патроны, как в старой поговорке. С ней не бывает холодно, с ней не бывает скучно. Она вьется вокруг, что-то напевает, смеется громко, заливисто, открыто. К ней хочется тянуться, о нее хочется греть руки, рядом с ней шрамы внутри зарастают.
Иногда, глядя на нее, Арсений думает — почему не она? Почему вместо того, чтобы любить этот солнечный луч, он носится с самоуверенным придурком, который боится отправить в себя лишний кусок пищи? Почему нельзя было поступить иначе и быть счастливым? Почему…
— А ты, как обычно, меня не слушаешь, — улыбается Оксана, и Арсений виновато опускает взгляд. Она не обижается — продолжает улыбаться, тепло так, мягко, что и куртка не нужна — рядом и так самая настоящая грелка.
— Извини. Я сегодня рассеянный.
— Насколько я помню, ты таким же и пришел, — она пожимает плечами и оглядывается по сторонам. — Только улыбался чаще, — добавляет и чуть хмурится, не глядя на него, а Арсений наоборот рассматривает ее профиль, изучая складки на лбу, темные искорки в глазах и поджатые губы. — Когда ты пришел, ты лампочку напоминал, знаешь. Будто только-только вкрутили. А теперь…
— Перегораю? — предполагает он, продолжая ассоциативный ряд, и Оксана вздыхает.
— Я понимаю, что ты не обязан, но… Может, ты хочешь поговорить с кем-то о… чем-то. Что там тебя гложет? Я… я же вижу, что ты не в порядке после того, как вы вернулись из Москвы. Что там случилось? Это Антон? Он что-то сделал? Я помню, как тогда, на перроне… Да и после…
— Послушай, — Арсений мягко сжимает ее плечи и пытается улыбнуться, но выходит слишком уж натянуто, и он бросает эту затею, — если он что-то и сделал, то только потому, что я позволил. Тебе не о чем волноваться, хорошо? У тебя наверняка есть, о ком заботиться и думать, и ты…
— Но мы ведь одна большая семья, — ее глаза начинают опасно поблескивать, и у Попова сбивается дыхание. Что за… — Мы одна команда, где все вместе, где каждый друг за друга, где… И… И ты, Арс, ты ведь мне… Я… — по ее щеке вдруг скользит слеза, и Арсений совсем теряется. С трудом удерживается от того, чтобы не отшатнуться, потому что сердце начинает отбивать какой-то сумасшедший ритм.
Как долго?
Почему он не заметил?
Где были его глаза?
Чем он был занят?
Блять, вот это как раз очевидно!
Оксана опускает глаза и переминается с ноги на ногу, шмыгая носом. А Арсений не понимает, что сделать и как среагирует, потому что чувствует себя таким идиотом, что хочется проломить себе голову.
Ему неловко, безумно неловко. Он стоит и смотрит, как это маленькое солнце перед ним рушится по кусочкам, и решительно не понимает, как ему это исправить. Он не хочет врать, не хочет давать лишних надежд, не хочет портить с ней отношения, потому что Оксана…
— Иди сюда, — Арсений резко тянет ее на себя и заключает в объятия. Буквально вжимает в свое тело, крепко обхватив руками, привычно прижимается губами к виску и скользит ладонями по подрагивающим плечам, пока Оксана жмется холодным носом ему в шею и щекочет дрожащими ресницами. — Я… я такой дурак, боже мой… Если бы…
— Это я дурочка, — она снова шмыгает носом и теснее притирается к нему, вцепившись в его куртку. — Думала, ты понял. Думала… Глупо, да? Ты ведь… Я ведь тебе даже не нравлюсь, — она надрывно усмехается ему в шею, и он еще сильнее смыкает вокруг нее руки. — Ты просто… С тобой так тепло и спокойно, а я в работе постоянно, попросту нет времени на какие-то там чувства и… А мне не хватает, знаешь? — теплые капли падают на его кожу и одежду, но Арсений даже не обращает внимания — только легко касается губами ее лица и жмурится, слушая сбивчивую тихую речь. — Так не хватает кого-то… рядом. А ты…
— Окс…
— Нет-нет, — Оксана порывисто отодвигается и торопливо утирает слезы, пытаясь улыбаться, но от этой улыбки становится только больнее. Обоим, — я ни в чем тебя не виню и ничего от тебя не требую. Ты… ты хороший друг, думаю, нам именно тебя не хватало все это время. Все так считают, правда. И ты… ты не загоняйся из-за того, что я сказала, хорошо? Все нормально, тебе не о чем… — Арсений подается вперед и прижимается губами к ее лбу, слыша прерывистое дыхание.
— Ты всегда можешь прийти ко мне, если… если что не так, — почему-то шепотом отзывается он. — Ты сама сказала — мы одна семья, а в семье… Как там в мультике? — вдруг улыбается Арсений, и через мгновение Оксана присоединяется к нему.
— Охана — значит семья, а в семье никогда никого не бросят и не забудут.
— Во-о-от, — довольно тянет он и поправляет ее сбившиеся волосы, — я рядом, если что. Может, я и кажусь таким дохера важным и неприступным, но это не так. Хочешь, съездим куда-нибудь в выходные? В киношку сходим, я не знаю… Как там у тебя с графиком?
Вместо ответа Оксана снова разве что не виснет на нем, прижавшись всем телом, и Арсений обнимает еще одного ребенка в своей жизни. Ему тепло, буквально печет в груди, и он понимает, что куртка даже мешает — того и гляди пот начнет течь.
Он вздрагивает, когда мобильный в заднем кармане брюк вибрирует, робко смотрит на Оксану, извиняясь взглядом, и тянется за телефоном.
Антон
Ты забыл?
15:45
Ох, Принц, он бы хотел. Только не выйдет, как бы ни пытался.
— Что, пора? — догадывается Оксана, и Арсений кивает. — Пойдем тогда, а то задержались мы с тобой здесь. Работа не ждет.
— Ага, — эхом отзывается он, идя следом за ней, потом ловит ее локоть и поворачивает к себе. — Правда, Окс, если что…
— Конечно, — мягко улыбается она, мельком целует его в щеку и торопливо идет в сторону.
Надо же так влипнуть.
***
— Пиздец ты нервный, — выдает спокойный до трясучки Эд и укоризненно смотрит на Антона, который такими темпами скоро ров протопчет в полу.
— Тебе кажется, — бросает через плечо и с размаху опускается в кресло.
Арсений опаздывает. Впервые. Не критично, конечно, всего на пару минут, но внутри все сворачивается огнедышащим драконом, угрожая подпалить сначала внутренности, а потом вырваться наружу и сжечь все, что его окружает.
Антон за это время успевает несколько раз пожалеть о том, что согласился пойти на это, возненавидеть Арсения в геометрической прогрессии и придумать как минимум десять способов, как можно убить Эда на территории здания, чтобы он не лез к тому, что принадлежит не ему.
От последней мысли особенно противно. Буквально горечь на языке. Антон понимает, что называть живого человека своей собственностью — это отвратительно. Но Арсений первый начал.
— Он захотел меня себе. Попросил поработать с ним.
— И… что ты ответил?
— Что я твой.
Антон слишком хорошо помнит тот взгляд. С вызовом, с напором, с гонором, словно Арсений уже успел пробраться ему в голову и пустить там корни. Хотя, может, так оно и было? Потому что Антон не знает, когда перестал тормозить себя в том, что касалось его фотографа.
Сначала по чуть-чуть: больше эмоций, больше слов, больше касаний. Затем — сильнее: ссоры, требования, неполадки внутри самого себя и лавина из вопросов без ответов. Потом стали отказывать тормоза: хотелось ближе, чаще, острее, хотелось прижаться всем телом и попробовать загорелую кожу на вкус. После — взрыв, когда дыхание сбивалось, а горло сводило от резких движений.
Антон хотел. И хочет. Снова, снова и снова.
И он бы рад стать прежним — сдерживать себя, контролировать слова и действия, говорить как можно меньше, не выдавать эмоции и мысли, держаться подальше, да хоть избегать. Что угодно, лишь бы избавиться от этого ноющего, пульсирующего желания глубоко внутри, которое не вытащишь, даже если разорвешь себе грудь.
Как он мог так прогнуться?
Арсений ведь обычный, если задуматься. Да, красивый, да, уверенный в себе, да, напористый, самовлюбленный, грубый, резкий, жадный, сладкий… Куда-то не туда мысль ушла. Антон разве что не стонет, спрятав лицо в ладонях. Тело снова сводит судорогой, но непонятно, от чего на этот раз, — Принц уже давно перестал различать свои две болезни.
В который раз взглянув на часы, Антон решительно поднимается на ноги и уже поворачивается к Эду, чтобы сказать, что он передумал и у него появились планы, пусть Арсений занимается чем угодно с ним, что ему вообще плевать. А потом слышит шаги за спиной, оборачивается…
И у него внутри опять коротит. Просто замыкает все функции, пока он скользит взглядом по темным волосам, крупным черным очкам, белой футболке с какими-то надписями, клетчатой рубашке с закатанными рукавами, потертым джинсам, обтягивающим ноги…
И вот его ты хотел оставить со Скруджи? — хмыкает подсознание. — Стой и не рыпайся, ты же помнишь, что сказал Эд.
— Прошу прощения, — за такую улыбку сажать надо до конца жизни. Антон буквально ощущает, как у него в штанах становится тесно, а ведь Арсений только привычно губы растянул, — замотался и забыл о времени. Вы выглядите… необычно, — он оглядывает их с ног до головы и замирает на Антоне чуть дольше, чем на Эде. И это дает ему дополнительный пинок.
Он распрямляет плечи и с вызовом вскидывает подбородок. И смотрит, не отрываясь, на Арсения, пытаясь уловить малейшую реакцию на его внешний вид. Потому что Принц знает, как выглядит.
Потертые джинсы с крупным ремнем, джинсовая удлиненная жилетка с заклепками и цепями, нарочно небрежно взъерошенные волосы, словно взбитые после жаркого секса, и чуть подведенные темные глаза. Обнаженная грудь тяжело вздымается, тонкие запястья увиты кожаными браслетами, а длинные пальцы — крупными кольцами.
— Трахательно? — лопнув пузырь из жвачки, нагло осведомляется Эд и размашистой походкой подходит к Арсению, остановившись разве что не вплотную. — Как там говорится? Вдул бы?
Арсений одаривает его взглядом «ну-ты-совсем-ебанутый» и вздыхает, укоризненно и пренебрежительно покачав головой.
— Если бы вы были девушками, то возможно, а так… — он переводит взгляд на Антона и добавляет с таким напором, что внутри все переворачивается с ног на голову, — не цепляет.
Не цепляет?
Дыхание сбивается, и сердце начинает стучать в два раза быстрее.
В голове всплывает еще одна похожая ситуация, и Антону требуется вся выдержка, чтобы не сжать кулаки. Неплохо. Тогда «неплохо», теперь «не цепляет». Дико хочется куда-нибудь выпустить эмоции, но Антон сдерживается, только растягивает губы в опасной улыбке и чуть наклоняет голову набок.
— Так мы, вроде, и не должны тебя цеплять. Ты всего лишь фотограф, разве нет? И, кажется, мы и так достаточно задержались.
Ради этого взгляда можно пережить все. Антон буквально ощущает, как у него начинают подгорать волоски на коже — так сильно вспыхивают глаза Арсения. Его кадык чуть дергается, когда он резко вдыхает, он мельком облизывает губы, а потом улыбается снисходительно и демонстративно склоняет голову.
— Конечно, Ваше Величество. Прошу прощения. Можем начинать.
Антону хорошо и плохо одновременно. Хорошо от того, какого эффекта он добился сейчас, и плохо, потому что понимает, какими могут быть последствия, потому что Арсений ответит, наверняка ответит на его выходку. И тогда Принц будет гореть. Снова.
Но пока что он хочет насладиться этим мгновением, когда он управляет ситуацией, когда Арсений непривычно послушный, когда Арсений пресмыкается и учтиво крутится вокруг них, устанавливая свет и возясь с фотоаппаратом.
Антон нетерпеливо следит за тем, как Арсений настраивает что-то в управлении, когда Эд тянется к нему, прижимаясь грудью к плечу, и хрипит в самое ухо:
— Что, Принц, сделаем так, чтобы у твоего фотографа очки запотели?
Антон скашивает на него глаза. Он много, что хочет ему сказать. Например, что фотограф действительно его и что он забудет про проблемы со своим здоровьем и разукрасит ему лицо, если он еще раз поставит себя, Арсения и трах в одном предложении. Что он может даже не смотреть на Попова, потому что очевидно, что тот лишь играет с ним, чтобы вывести Антона из себя. Что у Арсения уже есть кто-то, кто хочет его завалить, и он не против. Что треугольник вырисовывается исключительно в голове Выграновского, и он может засунуть его поглубже и, желательно, подавиться.
Но он облизывает губы и выдавливает:
— Я готов пойти даже дальше.
Он правда готов. Раз уж Арсений умудряется раз за разом выдавливать из него рекордное количество эмоций, то сейчас Антон хочет сделать то же самое — ему нужны его эмоции, он жаждет увидеть блеск в его глазах, неровно вздымающуюся грудь, юркий язык по губам… Что угодно и побольше, лишь бы лишний раз убедиться в том, что Арсений тоже горит.
— Что ж, готовы? — Арсений занимает свое место и поднимает голову.
Еще бы.
все твои секреты видны в о б ъ е к т и в е
Эд ведет себя играючи: томно смотрит в камеру, бесстыдно облизывая губы и прогибаясь в спине, бессовестно лапает плечи и руки Принца, жмется к нему всем телом, касается губами щеки, играется с волосами и изредка усмехается, замечая между бровей фотографа складку.
Антон смутно понимает — Выграновский уверен в том, что Арсений так реагирует на него. И ему хочется засмеяться, хочется спустить его с небес на землю, но не позволяет себе сорваться — у него есть другая, куда более значимая задача.
И он играет свою роль, наоборот избегая смотреть прямо в камеру. Он путается пальцами в своих золотистых прядях, ероша их еще больше, ведет кончиками по своим губам, чуть смыкает руки на шее, прекрасно зная, что вспомнит Арсений в это мгновение, чуть оттягивает в сторону края жилетки, обнажая уже не так сильно выпирающие ребра и подтянутый живот.
Потом поворачивается к Эду спиной и откидывает голову ему на плечо, прикрыв глаза. Тот, фыркнув, обхватывает его за шею, вынуждая сильнее прогнуться, и снова плотоядно смотрит в камеру, сожалея о том, что не видит глаз Арсения.
Антон тоже жалеет. Ему хочется вырвать из его рук фотоаппарат, прижать к стене и заглянуть в синие омуты, но не тонуть на этот раз — а только будоражить опасные глубины, вынуждая бурлить и вскипать. Он уверен — Арсений смотрит, и от этого по коже снова и снова ползут мурашки.
Антону мало. Поэтому он поворачивает Эда к себе, тянет за жилетку и практически прижимается носом к его носу, глядя в темные глаза. На мгновение вспыхивает страх — Скруджи пошлет его и откажется от этого представления. А потом Эд обхватывает грубыми пальцами его подбородок, вынуждая поднять голову, и касается губами его шеи, и страх рассыпается в новых ощущениях.
Антон понимает — Эд играет, как и он сам. Но в сознании все равно мыло, никак не получается настроить свою камеру, чтобы комната приняла нормальные очертания.
Он приоткрывает рот, плотно зажмурившись, когда Выграновский оттягивает воротник его жилетки, стянув ее с плеча и оставив висеть на локте, и трется носом о выпирающие ключицы. Потом приоткрывает рот и обхватывает кожу зубами, скользнув между языком.
— Так, стоп! — Антон слышит — дрожит. У Арсения дрожит голос.
У Антона уходит несколько секунд на то, чтобы прийти в себя, примерно столько же, чтобы поправить прическу и одежду, и он поворачивается к Арсению, пытаясь сфокусировать на нем взгляд, потому что перед глазами все плывет.
— Сделаем перерыв, — предлагает Попов, и Эд усмехается.
— Что, слишком горячо для кого-то?
— Насколько я помню, я не подписывался снимать гейское порно, — цедит Арсений сквозь зубы, оставляет фотоаппарат на специальной стойке и, подхватив рубашку, которую он снял минутами ранее, выходит из студии.
Выграновский довольно облизывает губы и, осклабившись, поворачивается к Антону.
— Спорим, дрочить пошел? — Принц бессмысленно пялится на него, не до конца осознавая реальность. — Да брось, че, ты тоже поплыл? — Эд щурится и наклоняет голову набок. — Хотя да, жару мы задали. Но это еще что — вот если… — Что «если» Антон не слышит — вылетает из комнаты и несется по коридору.
Сердце бешено стучит, гоняя кровь по венам, и он едва слышно ругается, потому что черные точки никуда не делись. Его ведет в сторону, и он прижимается к углу, цепляясь за него пальцами. В голове набатом бьется одно имя, он фокусируется на нем и идет дальше.
Куда? Туалет? Вряд ли. На улицу? Тоже. Гримерка? Кабинет? Куда, куда, куда?
Решив пойти ва-банк, Антон разворачивается и направляется в сторону кабинета, который Павел выделил для Арсения. Все плохо понимали, зачем ему персональная комната, но отказываться он не решился, а Добровольский все равно бы настоял.
Антон рывком распахивает дверь и замирает на пороге, поняв, что в комнате пусто. Только его запах.
От отчаяния хочется выть, и он рычит сквозь зубы, снова сожалея о том, что ввязался в эту игру, что поддался искушению, что спустил тормоза и вытворял что-то слишком развратное на съемках.
Чуть дрожащая рука грубо толкает его в спину, вынуждая буквально ввалиться в кабинет, и он чуть не падает, вписавшись коленями и ладонями в журнальный столик. Его поднимают, тянут к столу у стены, с которого с грохотом и треском летят предметы, сажают на гладкую поверхность, вынуждая упереться спиной в край зеркала, и Антон видит темно-синие глаза прямо перед собой.
— Ты. В. Край. Ебанулся?! — он задыхается от горячего дыхания, смешивающегося с его собственным, и давится каждым резким словом, которое Арсений выдыхает ему прямо в губы. Он упирается ладонями в стол по обе стороны от его бедер, расположившись между его ног, и практически касается носом его носа. — Ладно, этот образ, но… Ты, блять, чем думал, когда… — Арсений скользит кончиками пальцев по его шее к груди, и Антон вздрагивает всем телом, ощущая, какие они ледяные. — Он. Трогал. Тебя.
— Арс… — почти жалобно, напрочь забыв все слова.
— Это такая месть? Ты понимаешь, что ведешь себя, как глупый мальчишка? Хотя… Ты же и есть глупый мальчишка, — рычит прямо в лицо и напирает всем корпусом, и Антон разве что не стонет от того, как больно край зеркала впивается в спину. — Устроил, блять, представление, разыграл целую оргию, чтобы… Чтобы что? Чтобы завести меня? Можешь пойти и трахнуть его — мне будет похуй! — почти кричит, хрипит, давится каждым звуком, а потом и вовсе ударяет кулаком по стене возле лица Антона. Но он даже не вздрагивает — его и так колотит с такой силой, что стол ходуном ходит.
— Арс… — еще одна попытка — и на этот раз он жмурится, когда кулак снова впечатывается в стену с громким хрустом. Антон уверен — Арсений разбил себе костяшки в кровь.
— Каким… каким нужно быть идиотом, чтобы устроить такое? Ладно Выграновский, блять, он и так ебанутый на всю голову — ему популярность крышу снесла, он себя богом возомнил, думает, что ему ничего не будет, что он — центр вселенной и все вращаются вокруг него. Но ты… Господи, Антон, ты же… — Арсений задыхается и упирается лбом в его лоб, плотно зажмурившись. — Что же ты творишь, мать твою… Я ведь… Ч-ч-черт… — стонет на выдохе и едва ощутимо трется носом о его нос. — Что же ты…
— Арс. — сипит Антон и, совладав с дрожащими руками, обхватывает его лицо ладонями, перехватывает мечущийся мутный взгляд и выдыхает: — Я пиздец как хочу тебя, — он скрещивает ноги на его бедрах и вынуждает прижаться еще сильнее.
Между губами — пара миллиметров, и от этого хочется выпустить пулю в лоб.
Воздуха нет.
Арсения трясет. Он не разрывает зрительный контакт и дышит громко, хрипло приоткрытыми губами и вздрагивает каждый раз, когда Антон чуть сдвигает пальцы на его щеках. Прикрывает глаза и со свистом выпускает сквозь зубы воздух.
— Что… что мне с тобой делать? — шепчет почти отчаянно, не открывая глаз. — Снова поставить на колени, чтобы ты перестал мне мозг трахать? Или… Господи, Антон, зачем ты… такой… — Антон касается его подбородка почти требовательно, вынуждая посмотреть на него, и ведет большим пальцем по ямочке.
— Поцелуй меня?
Жалобно, на грани срыва, содрогаясь всем телом и отчаянно хватая ртом воздух.
Арсений — каменное изваяние. Вдыхает его воздух, плавится под хрупкими ладонями и глаз не сводит с пухлых влажных губ.
В воздухе кольцами сжимается вопль «нельзя», и Антон видит, как Арсений цепляется за него из последних сил, потому что у самого все внутри ходуном ходит. И он ждет — мягко поглаживает щеки с легкой щетиной, сильнее скрещивает щиколотки вокруг бедер Попова и жмется обнаженной грудью к взмокшей от пота футболке.
Арсений медлит еще пару мгновений, борясь сам с собой, потом подается вперед и обхватывает нижнюю губу Антона, скользит по ней языком, посасывает, а потом зажимает губами и чуть тянет на себя. Сам рвано выдыхает, когда ловит сорвавшийся с губ Антона стон, и отодвигается, снова зажмурившись.
— Арс, пож… — Антон слепо, как новорожденный котенок, тянется к нему, но Арсений отходит на пару шагов, подняв обе руки и отчаянно качая головой.
— Мы… не можем, — его голос срывается, и у него удается говорить не с первого раза. Он сипит, то и дело спотыкаясь на словах и сглатывая. — Антон, мы… — он поднимает голову и снова смотрит в зеленые глаза, в которых плещется знакомое ему желание. — Я тоже хочу, слышишь? — вдруг признается он, резко, четко, впечатывая слова под корку. — Пиздец как хочу тебя. Но если мы… если это случится… — Арсений замолкает, запускает пальцы в волосы и резко проводит по затылку. — Вставай, — Антон снова узнает привычный голос Попова — грубый, уверенный и требовательный. — Приведи себя в порядок и обсуди с Выграновским то, что вы творили. Я приду минут через двадцать — нам нужно закончить. Ты… ты понял?
Встать получается с трудом: ноги не слушаются, перед глазами все плывет, а член болезненно трется о белье. Но Антон только кивает — сползает со стола, поправляет жилетку и идет к выходу, избегая взгляда Арсения, открывшего ему дверь.
У него внутри произошло замыкание. Его пульс — как кардиограмма у мертвого человека.
Он выходит из кабинета и не знает, что Арсений, захлопнув дверь, сползает по стене на пол и закрывает лицо руками.
Проебались.
Оба.
Окончательно.