Признание Босса

Приходит момент, когда ты перестаёшь вздрагивать от каждого шороха, прислушиваться к звукам, хвататься за нож, глядя в темноту. Перестаёшь ждать. Ты просто перестаёшь жить. Словно кто-то ставит на «паузу» тебя. Все двигаются, разговаривают, что-то делают, а ты стоишь, и это всё пролетает мимо тебя. Ты видишь кровь на своих руках. Помнишь, как она стекала в канализацию, и как сложно её отмыть. Помнишь замершие выражения на лицах трупов. Ты видишь их даже днём, и осуждаешь себя за то, что дышишь. Ты ненавидишь себя за то, что не смогла сделать большего для них. Винишь себя за то, что однажды поверила клятвам человека, которому и дела нет до других. И если будет стоять выбор между им и тобой, он всегда выберет себя, но никак не тебя. Но ты против воли ждёшь. Каждый день прислушиваешься к трели телефона в доме, выглядываешь в окно, напрягаешься, когда кто-то рассказывает о незнакомцах в супермаркете, больнице или просто на улице. Ты постоянно находишься в сильном стрессе, словно вот-вот на пороге появится он и скажет: «Ты думала, что сможешь уйти от меня? Думала, что сбежишь из моего мира? Думала, что я подарю тебе свободу? Нет. Ты моя. Ты зависишь от меня. Я выиграл, а ты снова проиграла свою душу мне. Я выиграл её и буду выигрывать всегда». Но вот наступает минута, когда ты уверенно смотришь ему в глаза и говоришь: «Я больше не проигрываю».

Боль меняет людей и довольно кардинально. Только боль. Исключительно боль и ничто иное. Хорошее: смех, радость, счастье — никак не учат человека быть лучше. Это поощрение, и если не было наказания, то всё это бесполезно. Хорошее развращает людей, опускает их на дно. Боль делает их сильнее или убивает, превращая в падаль. Лишь боль способна учить. Пережив подряд два сильных и глубоких стресса из-за боли, ты меняешься так, что тебя больше не узнают, даже внешне. И вот тогда ты можешь сказать: «Я не проигрываю. Никому, даже себе». Суть состоит не в самой игре, не в интригах, не в усталости. Нет. Нет. Нет. Суть в том, что ты выходишь из игры добровольно. Ты больше не играешь, а начинаешь требовать честности к себе и от себя. Не боишься сказать то, чего хочешь. Не боишься показаться другой в глазах близких людей. Не боишься идти против правил их игры. Жизнь — это разные таймы. В одном ты проигрываешь, во втором тоже и в третьем тоже. Даже в пятом. Проигрыш причиняет боль. Ты работаешь над собой. И в новом сете ты выигрываешь, когда видишь, что получаешь требуемое. Ты больше не отдаёшь всё. Ты отдаёшь только то, что хочешь отдать или же говоришь «нет».

Врать себе ты тоже прекращаешь. Больше нет надежд на несбыточное. Больше нет доверия к фразам: «мы тебя так ценим», «мне всё равно», «ты наша надежда», «мне не больно», «если бы кто-то и мог, то только ты», «больше никаких чувств»... нет, ты перестаёшь этому верить. Перестаёшь верить себе и окружающим. Смотришь на них и сразу же видишь ложь. Ты слышишь её в их головах. Читаешь всё по глазам. Да, только всё это наступает лишь после страданий и боли. Ведь боль — цена, которую мы платим за то, чтобы быть лучше и чувствовать больше. Боль — королева личности. Боль — обмен человека на то, чтобы достичь освобождения. А пока мы чувствуем, мы живём. Боль и есть вся наша жизнь, только боль разделяет её на отрезки, но никак не время. Боль имеет свой цикл, который всегда меняется, но не исчезает. Боль — дыхание. Боль — сила. Боль — испытание, которое мы проходим или же нет. Боль — это судья, который выставляет тебе оценку и решает, сможешь ли ты жить или же не заслужил. Только живые люди испытывают боль. И вновь, пока она есть, ты дышишь. И этот раунд или остаётся за тобой, или ты его пропускаешь, но он будет повторяться вновь до тех пор, пока ты не поймёшь суть боли.

— Не стыдно? — Поднимаю взгляд от кружки кофе и равнодушно смотрю на сестру, упёршую руки в бока. Она с презрением окидывает меня, сидящую на стуле на веранде.

— За тебя? Нет, не моя прерогатива. Твоя жизнь. Твои грехи. Твои ошибки. Так что мне плевать, — пожимаю плечами и делаю глоток остывшего кофе.

— Ты ведёшь себя безобразно, Лавиния. Отец сутками пашет на телефонной станции, а ты которую неделю прохлаждаешься без работы. Мы все пашем, чтобы помогать им, — она осуждающе шипит на меня.

— Ах да, ты об этом. Мне вот интересно, а ты называешь пахать это скакать на члене своего мудака в рабочее время или же пахать это воровать деньги из кошелька отца, чтобы твой мудак мог надраться в пабе? Нет, не отвечай, я уже потеряла интерес, — хмыкаю, откидываясь на спинку стула и спокойно смотрю в голубые глаза сестры, в которых кипят злость и ненависть. В них горят возмущение и зависть.

— Лавиния, что ты говоришь? Как ты говоришь? Я понимаю, что, находясь в Америке, ты привыкла шиковать и жить в роскошных условиях, но ты больше не там, а здесь, с нами. Конечно, мы рады тому, что ты присылала нам... деньги. — Она хотела сказать «гроши». Цокаю языком, пока сестра продолжает повышать свою значимость в моих глазах, а меня тошнит от неё. Меня тошнит от того, что Босс не сказал мне всего. Я зла на него. Очень. Он втайне от меня перечислял им по три тысячи долларов каждые две недели. Эти деньги родители в глаза не видели, а только гроши, зато видели другие. Брат купил себе новую машину и бросил работу. Сестра отправила детей в лагерь и даже успела отдохнуть со своим мудаком, забыв о том, что отец именно пашет.

Поднимаюсь со стула и выливаю кофе в траву на лужайке, которую никто не стриг всё это время. Нет ни овощей, ни ягод, ничего. Ничего нет. Всё заросло. Они просрали всё, а родители уже не в том возрасте, чтобы уследить за всем. Мама продолжает поддерживать здоровье дорогими медикаментами. Отец работает по двенадцать часов. Остальные прохлаждаются, считая, что я снова буду за них что-то делать.

— Лавиния, немедленно вернись! Я с тобой ещё не закончила! — кричит сестра.

Хлопаю дверью в дом и направляюсь на кухню, где нахожу беременную корову. Ехидно оглядываю её, вытирающую сопли после очередной ссоры со своим мужем, который наотрез отказывается вернуться пораньше или забрать её домой, или хоть что-то сделать, чтобы она не жила в таких условиях. Только вот мой брат всё продал, ради себя. Он играет. Да, играет и делает ставки, называя это работой.

— Ага, ещё размажь их по столу, чтобы все увидели и пожалели тебя, — бросаю ей и направляюсь к матери, когда сестра влетает в дом, крича и упрекая меня в безалаберности и требуя от меня денег.

В комнате мамы всё осталось по-прежнему. Она много спит, мало ест и сначала даже не узнала меня.

Сажусь рядом с её кроватью и закрываю глаза.

Я шла долго. Над моей головой взлетел самолёт, и я не подняла взгляда на небо. Кровь облепляла моё тело и разум. Он не отвечал. Ничто не отвечало, а сердце было разбито из-за нарушения самой важной для меня клятвы. Я кричала. Падала. Кричала. Хрипела. Потеряла голос. Плакала. Горько так. Плакала до опустошения. Потом снова шла. Рядом ехал автомобиль, наблюдая за тем, как моё сердце разрывалось каждую минуту. Небольшая заправка. Туалет. Моё потерянное отражение. Боль в глазах. Боль в груди. Боль в каждом уголке разума. Холодная вода. Грубые трения руки о руку, чтобы смыть кровь. Нервы на пределе. Всё было на пределе. Резкая тишина. Всё прекратилось. Я двигалась на автомате. Вернулась в отель, искупалась, переоделась, собрала вещи и приехала домой. Шокированные лица отца и брата. Моё молчание. Ничего больше не было. Долгие дни в одиночестве и скупые слова для близких. Они вызвали подмогу в лице сестры, а я всё ждала, когда за мной придут. Полиция. Мафия. Лазарро... И так сильно болело сердце, когда я видела его в кошмарах. Болело жутко, до молчаливого воя внутри. Через какое-то время я поняла, что он не придёт. Никто не придёт. Меня больше нет в их мире. Их мира для меня тоже нет. И как-то всё стало монотонным и обычным. Прогулки с мамой на свежем воздухе, пока она спит в коляске. Наблюдение за родными, старающимися при каждой удобной и неудобной возможности воззвать к моей развращённой деньгами совести. Слабый голос уставшего папы, радующегося тому, что я дома, и неважно, что я выберу. Главное, я с ними. Спектакль за ужином и возмущения брата и сестры. Как-то так и живу. Смеюсь, откидывая голову назад на их жалкие потуги напомнить мне о долге. Хохочу в голос в их обозлённые лица, когда они говорят мне, насколько я жадная стерва. Веселюсь как могу. Так и проходит день за днём. Я, наконец-то, ничего не делаю для них, но зато они из кожи вон лезут, чтобы не делать ничего ни для кого, кроме себя. Только наблюдаю и помогаю исключительно родителям. Я знаю, что брат и сестра ненавидят меня всей душой. Они искренни в своих чувствах ко мне. Я тоже. Мне не стыдно.

Мне на плечо ложится ладонь. Я сразу же подскакиваю с места и хватаю руку напавшего, грубо толкая его спиной назад.

— Милая моя, доченька, что ты делаешь?

Сонно моргая, смотрю на удивлённое и уставшее лицо отца. Чёрт. Отпускаю его и тяжело вздыхаю.

— Прости, я задремала. Снилось что-то гадкое, и думала, что это продолжение сна. Прости, пап. Ты поел? — Отворачиваюсь от него и подхожу к маме. Она, видимо, тоже не просыпалась больше пяти часов, а это плохо. Поправляю её одеяло и проверяю пульс.

— Да, всё хорошо. Сьюзи снова жаловалась на тебя.

Закатываю глаза и цокаю.

— А на себя не жаловалась? Что она, вообще, здесь делает? Пусть валит обратно к своему козлу, — зло шиплю.

— Лавиния, — отец проводит по моей спине шершавой рукой, — что между вами происходит? С тех пор как ты вернулась, вы только ссоритесь. Вы никогда так не ругались. У нас всегда был мир.

— Нет, пап, это была ложь. Я считала, что делала всё правильно, но перестала думать за других и позволять им мной командовать. Поэтому им и не нравится то, что я больше не их рабыня. Я больше не принадлежу им, и моя душа только моя, — шепчу, бросая взгляд на хмурое лицо папы.

— Они никогда тебя такой не считали. Мы же все любим тебя, доченька. Пытаемся помочь тебе справиться с чем-то. Сьюзи нашла для тебя врача, который согласился принять тебя завтра. Она сама оплатила приём и...

— Врача? Ты шутишь? Зачем мне врач? — прыская от смеха, выгибаю брови.

— Доченька, я не хочу этого говорить, но в тебя словно дьявол вселился. Ты молчишь или зачастую говоришь плохое брату и сестре. Они переживают за тебя. Они стараются помочь...

— И ты им до сих пор веришь? Веришь в их доброту? Веришь в то, что я плохая, а они святые? Ты всегда меня такой видел? Плохой? — кривлюсь я.

— Господи, девочка моя, ну что ты говоришь? Ты для меня самая главная драгоценность. Я места себе не находил, пока ты была в Америке, молился каждый день, чтобы ты вернулась к нам. Ты для меня любимый ребёнок, хотя это греховно так считать, но душа за тебя сильнее болит. И я вижу, что ты страдаешь. Ты стала другой и отдалилась от нас. Мне не стоило разрешать тебе улетать в Америку. Я должен был настоять, чтобы ты осталась. — Папа проводит ладонью по моим волосам.

Он простой человек. Что бы мне про него ни говорили раньше, какие бы выводы ни делали, я всё равно люблю его. Ещё люблю, как и маму. Только им и верю. Поэтому мне больно слышать такие слова и видеть его слепоту. Брат и сестра настраивают родителей против меня, а я молча ухожу, потому что иначе перережу им глотки. Моё терпение лопается.

— Со мной всё хорошо, я всего лишь поняла правила этой жизни. Увидела, какой она может быть, и сравнила. Поэтому я не считаю, что мне нужно куда-то идти и что-то делать. Я отдыхаю. У меня отпуск, которого я не знала. Все двадцать семь лет я пахала, как проклятая, чтобы сначала иметь хороший табель, потом образование, затем деньги. Я имею право отдохнуть и наблюдать за деградацией твоих детей, которые никогда ничего не ценили. Они лишь брали, воровали и наслаждались жизнью. Пришла моя очередь. Прости, что разочаровала тебя, но другой я не буду. Я вот такая и не жалею, что нашла саму себя не рядом с вами, а рядом с людьми, научившими меня любить себя в первую очередь. Доброй ночи, папа, — целую его в щёку и направляюсь к выходу из маминой комнаты.

— Милая, сходи к врачу завтра. Пожалуйста, для моего успокоения. Сходи к нему, — летит мне в спину.

— Хорошо. Если тебе будет проще принимать тот факт, что дело не во мне, то без проблем, — хмыкая, закрываю за собой дверь.

Когда я выхожу в тесную гостиную, набитую родственниками, то они замолкают. Не обращая на них внимания, иду на кухню и вижу гору немытой посуды, над которой летают мухи. Летают они, к слову, уже пятый день. Я ничего не делаю. Открываю холодильник и вижу пустые полки. Отец не ел. Попросту нечего есть. Никто из них не покупает продукты, они питаются в кафе рядом с супермаркетом, но никогда не приносят что-то в дом. Понимаю, что если продуктов не будет, то папа похудеет ещё сильнее, и это приведёт его к истощению, но я просто не могу сдаться и показать этим сволочам, что теперь всё останется, как и прежде. Они снова расслабятся, хотя и не напрягались. Ничего. Останусь без обеда и ужина, проживу на одном чае. Тоже неплохая еда.

На следующее утро встречаюсь с папой на кухне. Я только для него приготовила кашу на воде и слежу за тем, чтобы он поел. Но как назло, в это же время появляется сестра, и папа отдаёт ей свой завтрак, убеждая меня в том, что всё хорошо. Ради детей он готов на многое. Он уходит, оставив мне адрес и время приёма психотерапевта.

— Наконец-то, кто-то смог повлиять на тебя. Тебе дорога в клинику на лечение, платить за неё будешь сама, я и так на тебя потратилась, — фыркает Сьюз, уминая кашу. Растягиваю губы в сладкой улыбке и медленно подхожу к ней.

— Я так рада, что ты позаботилась обо мне. Что бы я без вас делала? — Наклоняюсь к ней, собираясь якобы поцеловать, но хватаю тарелку с кашей со стола и вываливаю всё содержимое ей на голову.

— Ты с ума сошла?! Она горячая! Брайан! Брайан, вызови скорую! — визжит она, подскакивая с места под мой хохот. Сонный брат залетает в кухню и закатывает глаза.

— Лавиния, это безобразное поведение. Ты переводишь продукты, которые я купил. Купи свои. А это для моей жены! — возмущается он, открывая шкафчик и указывая на коробку с кашей.

— Ты? Правда? Как она стояла здесь с моего отъезда, так и стоит. И если вы считаете, что я буду мириться с вашим поведением, то сильно ошибаетесь. Я сумасшедшая, так запомните это. Я ведь могу прирезать вас, пока вы спите. Могу отравить вас, пока вы едите то, что покупаю я. И я это сделаю, чтобы немного повеселиться. Хотите задобрить меня, то купите еды родителям. Я палец о палец не ударю ради вас. Вы мне никто, и я буду травить вас, если вы не свалите отсюда в ближайшее время. Выбор за вами, ведь, по документам, дом принадлежит мне. Папа снова переписал его на меня, на всякий случай. Даю вам шанс измениться, но всё же я сумасшедшая и вдруг забуду о своём предложении. — Поливаю их ядом своей улыбки и беру вторую тарелку, направляясь к маме.

— Ты знал об этом? — шипит сестра у меня за спиной.

— Нет... дом наш. Ничего, Сьюз, расслабься, она сдастся. Она думает, что снова вернётся в Америку, я был бы не против. Я уже в минусе...

— Брайан, придурок, нам нужно сдать её в клинику, и всё. Подумай над этим. Я после приёма поговорю с психотерапевтом, заплачу ему, и нам дадут документы, которые мы представим отцу. Дом мой, а не наш. Я продам его...

— Что? Иди ты на хрен, проститутка! Дом мой! Я сын! А вы обе свалите отсюда. У меня ребёнок будет...

Видимо, не поняли. Ничего. Ничего. Теперь я вряд ли куда-то денусь. И уж точно ни к кому на приём не пойду.

Покормив маму, проследив за приёмом лекарств, погуляв с ней возле дома и рассказав ей, как всё хорошо, точнее, солгав, укладываю её спать и возвращаюсь на кухню, мою исключительно одну тарелку, отмахиваясь от мух. В доме остались только я, мама и жена брата, ноющая о том, как же сложно быть беременной. Мне повезло, что такого я никогда не переживу. Да, детей я точно иметь не хочу.

Приём у психотерапевта я, конечно же, пропускаю, но всё же нахожусь в Лондоне. Приезжаю в район Паддинктона, чтобы проверить тот самый офис. Дверь забита. Она заколочена и дом пустует. Но ведь люди, которые работали здесь, где-то спрятались или открыли новое место для обмана, хотя главный заказчик уже мёртв. Сайрус был их главой, но найдётся другой, или он уже есть. Да, меня это спасает в моём одиночестве. Я нахожу себе новую забаву в поимке очередного работорговца, понимая, что специально не отпускаю связь с криминальным миром. Чёрт, без работы, без какой-то занятости и привыкшая к постоянным скачкам адреналина, сейчас я просто умираю внутри от скуки. Мне безумно скучно в Англии. Как бы ни было отвратительно признаваться, но я скучаю по Боссу с его ненормальными, жестокими и извращёнными фантазиями. Я не простила его и всё ещё считаю, что поступила верно, настояв на своих убеждениях. Одно дело убивать виновных, другое дело убивать людей, которые просто попали не в то время и не в то место. Это лицемерие, конечно же, но он мне клялся. Лазарро обещал, что никогда так не поступит, и он мог их отпустить. Мог закрыть глаза и сбежать из ресторана вместе со мной, когда началась перестрелка. Мог много, но сделал то, что сделал. Это и не позволяет мне чувствовать себя дурой. Хотя я ей себя постоянно чувствую.

— Лавиния? Лавиния Браун?

Замираю, услышав своё имя за спиной. Озадаченно оборачиваюсь и в ночи под уличным светом на тротуаре вижу знакомое лицо.

— Мистер Тёрнер. Господи, — улыбаясь, приближаюсь к своему бывшему начальнику. Только сейчас понимаю, что брожу именно у того здания, где работала раньше переводчиком и когда была практически счастлива в своём неведении жизни.

— Дорогая Лавиния, как я рад тебя видеть в Лондоне, — он пожимает мне руку.

— Я тоже рада вас видеть. Как вы поживаете? — интересуюсь я.

— Хорошо. У нас всё хорошо. Как твои дела? Нашла место? — Он оглядывает мои старые, поношенные джинсы, растянутую футболку отца и замызганные кеды. Да, от былой славы ничего не осталось, и не хочу. Такая, какая есть.

— Хм, ещё нет, как раз в поиске. Я недавно вернулась из Америки и...

— Америки? — Лицо мистера Тёрнера резко бледнеет.

— Да. Я работала там какое-то время, — медленно отвечая, киваю.

Он не произносит ни слова. Просто очень странно смотрит на меня, даже со страхом. После стольких дней в тишине я ощущаю, как моя кровь вскипает от адреналина.

— С вами всё в порядке, мистер Тёрнер? Вам не нравится Америка? — С интересом наблюдаю за изменениями эмоций на его лице.

— Нет... мне нравится Америка. Дело не в Америке... Лавиния, подскажи, а на кого ты работала? Переводчиком?

— Скажем, что личным секретарём. Мне понадобились мои знания итальянского. Мой заказчик был наполовину итальянец.

— А имя его, случайно, не Ренато Бьюзе?

Неожиданный вопрос и знакомое имя ставят меня в ступор. Ренато? Какого чёрта мой бывший босс знает ублюдка Ренато?