Глава 15
Внутри палатки стоял ровный писк аппаратов. Зеленая линия на мониторе тянулась прямая, лишь изредка подрагивая, когда сердце давало тихий, слабый толчок.
На пальце Зака мерцал маленький красный датчик — пульс-оксиметр. С каждой вспышкой свет отражался в прозрачных каплях, что скатывались по трубке капельницы. Медленно, почти лениво.
Воздух пах антисептиком, металлом и чем-то сухим, стерильным. На его лице лежала прозрачная кислородная маска, стеклянный блеск которой казался чужим, как будто не к нему принадлежал. Полупрозрачная трубка тянулась к небольшому аппарату, откуда доносилось лёгкое шипение.
Лейла сидела рядом, опершись локтями на колени. В руках она держала старого плюшевого зайца — единственное, что осталось от её брата. Зайчик был весь в швах, с отпоротым ухом, но она всё так же машинально гладила его по мордочке, как будто тот мог ответить.
Две недели он не просыпался.
Две недели она приходила сюда каждое утро и уходила. Иногда ей казалось, что его пальцы чуть шевелятся, но, может быть, это просто машинальное шевеление или реакция нервов или.... Неважно.
Снаружи лагерь жил своей жизнью.
Где-то вдали переговаривались солдаты, шуршали палатки, в воздухе звенел запах жареного хлеба и дыма. Дети смеялись, играя в пыльных переулках между контейнерами. Женщины сушили одежду на растянутых верёвках.
Этот мир снова дышал. Люди строили новое из обломков старого.
А она всё ещё сидела у его койки.
Потому что часть её — там, где он.
Зак лежал неподвижно. Его правая рука — точнее, то, что от неё осталось — была тщательно перевязана.
Повязка шла от плеча и уходила под стерильную простыню. Края бинта уже впитали немного крови, оставив тёмные пятна, которые никто не решался менять слишком часто — чтобы не тревожить рану.
Он казался чужим в этой постапокалиптической чистоте — слишком живым для полумёртвого, слишком мёртвым для живого.
Лейла тихо выдохнула и провела пальцами по его лбу.
— Ты же обещал, что не отпустишь меня… — шепнула она, едва слышно — не оставишь....
Ответом был всё тот же ровный писк аппарата.
Девушка поднялась, сжала в руках плюшевого зайца и вышла из палатки.
На улице сразу обдало светом — утреннее солнце выжигало туман над лагерем, превращая его в густое, тёплое марево. Воздух пах жареным хлебом, мокрой землёй и дымом от костров. Ветер доносил звуки — детский смех, удары молотков, команды солдат.
Лагерь был огромным — сотни палаток, грузовики с эмблемой нового командования, металлические контейнеры, переоборудованные под дома. Между ними шли люди — кто-то с перевязками, кто-то с ящиками, кто-то просто устало брёл, глядя в землю.
На центральной площади стояла доска с фотографиями.
Сотни лиц. Мужчины, женщины, дети. Под каждой надпись — «Разыскивается».
Рядом — очередь. Люди держали потрёпанные фотографии, обрывки одежды, игрушки. Кто-то надеялся. Кто-то уже просто не мог отпустить.
Лейла подошла ближе, машинально гладя плюшевого зайца по уху.
— Пропавшие — направо, проверенные — налево, — проговорил уставший волонтёр за столом, почти не глядя на неё.
Она кивнула и шагнула к палатке, над которой висела вывеска: «Центр опознавания и поиска».
Внутри было душно. Вдоль стены стояли длинные ряды коробок и папок с анкетами. Несколько человек за столами сверяли списки и звали тех, кто нашёл родных. Висел постоянный гул толпы.
Где-то в углу женщина плакала, прижимая к груди фотографию.
Лейла стояла посреди всего этого и чувствовала, как её дыхание сбивается.
— Лиам Харпер, семь лет, каштановые волосы, карие глаза.... — устала пробубнила она. Каждый раз она повторяла одни и те же слова.
Женщина посмотрела на неё внимательно, кивнула и достала список.
— Подождите здесь, — сказала она. — Я проверю по базе.
Лейла кивнула и осталась ждать как и в прошлые разы.
Ее надежда поткхла. Всё внутри просило — «хватит, сдайся, его нет».
Вокруг мелькали люди — уставшие, раненые, с потухшими глазами, — но Лейла не двигалась. Её ноги словно приросли к полу.
Девушка подняла глаза. Перед ней стояла стойка регистрации пропавших. На столе стопка старых фотографий, листы с фамилиями, и под ними — сотни историй, как и её.
Она держала в руках плюшевого зайца. Того самого — с ободранным ухом и выцветшими глазами. Лиам любил его больше всего на свете.
И именно поэтому она не могла уйти.
Она обещала ему, когда сажала его в военный фургон: «Ты езжай, не воонуйся. Я сейчас найду твоего зайца и догоню тебя. Обещаю, Лиам. Я тебя найду.»
В палатке становилось душно. За стенами слышались голоса военных, щелчки раций, детский плач — но всё звучало будто сквозь вату.
Лейла смотрела на дверь, ожидая хоть кого-то, кто скажет: «Извините… ничего нет. Приходите завтра».
Даже ложь сейчас казалась бы милосерднее тишины.
Но вдруг где-то в конце длинного коридора раздался детский крик.
— Лейла!
Она не поверила сразу.
Мир будто замер.
— Лейла! — громче, ближе, и в голосе было столько жизни, что сердце дрогнуло.
Она обернулась.
Мальчик бежал к ней — худой, в чужой куртке, грязный, с растрёпанными волосами. Но глаза... глаза она узнала мгновенно.
— Лиам...
Девушка побежала ему навстречу.
Они столкнулись посреди палатки — крепко, отчаянно, будто пытаясь наверстать все пропавшие дни. Она прижала его к себе, к груди, к сердцу.
— Я думал ты...бросила меня.... Но...но я знал, что ты придёшь... — прошептал он, уткнувшись ей в плечо.
— Конечно, пришла, — ответила она, едва сдерживая слёзы. — Глупый, как ты мог так подумать?
И на мгновение всё вокруг исчезло — палатки, рации, крики, боль.
Был только этот хрупкий, настоящий миг.
— Твой зайчик — наконец она ему протянула его любимого зайца.
— Прости....прости меня... — запоакал он прижимая к себе зайца — это я виноват.... Я заставил тебя вернутся за ним.... Прости...
— Мой маленький — она снова прижала его к себе — Знаешь что не давало мне умирать все те дни когда я шла к тебе?
— Ч...что? — он всхлипнул.
— Твой зайчик. Каждый раз когда я хотела сдаться твой зайчик придавал мне сил. Желание вернуть его тебе спасало меня.
— П...правда?
— Конечно, мой маленький — она поцеловала его в лоб.
— Девушка — позвола ее женщина — заполните бумаги.