Часть 12 ( БУДЕТ ВТОРОЙ ТОМ!!!)
Зал Клинков превратился в хаотическую арену смерти. Сверкающие золотом ангелы и мрачные демоны сходились в жестокой схватке, их крики и лязг металла наполняли воздух. Свет и тьма сталкивались, порождая неистовые искры и мощные волны силы, сотрясавшие само основание цитадели Ада. Никита, верный своему слову, возглавил оборону. Его могучая фигура находилась в центре самого яростного вихря битвы, его древний, чёрный меч рассекал воздух с ужасающей скоростью, отбрасывая врагов, словно сухие листья на осеннем ветру. Каждый его удар нёс неминуемую смерть, а его аура, искажённая праведным гневом, отбрасывала ангелов прочь, заставляя их отступать в панике.
Давид метался по залу, словно потерянная душа, отчаянно пытаясь быть полезным, но его собственные силы казались ничтожными по сравнению с всесокрушающей мощью Владыки Ада и безжалостных райских воинов. Он видел, как Никита сражается – с беспощадной эффективностью, с отточенным веками мастерством, но и с какой-то отчаянной, безумной яростью, граничащей с саморазрушением, словно он пытался сжечь себя в этом пламени битвы. Между ними по-прежнему висела невидимая, но осязаемая стена недопонимания. Давид пытался приблизиться, несколько раз его взгляд встречался со взглядом Никиты, но в этих глазах он видел лишь холодную, отстранённую решимость, не оставлявшую места для недавних воспоминаний или проявленной слабости.
Вдруг, в самый разгар битвы, воздух в центре зала вновь вспучился, но на этот раз с невиданной силой, от которой завибрировали даже толстые, тысячелетние стены. Разлом, проделанный первыми ангелами, расширился до исполинских размеров, и из него вышло существо, чьё сияние было настолько невыносимо, что обжигало сетчатку глаза. Это был архангел Гавриил, отец Давида, но не тот любящий и мягкий образ, который Давид хранил в своём сердце. Его фигура была величественна и ужасающа одновременно, одетая в доспехи из чистого света, которые слепили глаза и обжигали тьму. За его спиной расправились огромные, сияющие крылья, каждое перо которых излучало божественную, всепоглощающую энергию.
Его лицо, обычно такое сдержанное и благородное, теперь было искажено праведной яростью, а в глазах горел холодный, беспощадный огонь, не знающий жалости или сомнений. В его руке был меч, выкованный из чистого света, испускающий пульсирующее сияние, словно живое, дышащее существо.
С появлением Гавриила вся битва на мгновение замерла. Даже самые яростные демоны отступили, ощущая его подавляющую мощь, которая, казалось, душила их, лишая сил. Ангелы склонили головы в глубоком, благоговейном почтении.
–Никита! — прогремел голос Гавриила, усиленный мощной магией, заполняя каждый уголок зала, проникая в самые кости. Его тон был полон презрения и древней, вековой ненависти, накопившейся за тысячелетия противостояния.
–Пришло время покончить с этим фарсом. Ты пал, но твоё жалкое существование лишь затягивает агонию. Верни мне то, что принадлежит Раю!
Никита, медленно повернувшись к Гавриилу, сжал свой чёрный меч до побелевших костяшек. В его глазах вспыхнул огонь такой силы, что даже Давид ощутил его обжигающий жар, несмотря на расстояние.
–Ты пришёл за мной, Гавриил? Или за чем-то ещё, чего тебе никогда не получить? — прорычал он в ответ, его голос был глубок и полон вызова, не дрогнув ни на йоту. –Рай никогда не владел Адом. И ничто из Ада не вернётся в Рай, пока я дышу!–
–Тогда сдохни, демон! — крикнул Гавриил, и в его голосе не было и тени колебаний, лишь ледяная, абсолютная уверенность в своей правоте. Он ринулся в атаку, словно молния, не оставляя противнику ни шанса.
Их клинки столкнулись с оглушительным, надрывным скрежетом, породив ослепительную вспышку света и клубы тьмы, которая ослепила всех вокруг. Битва между двумя падшими архангелами, двумя древними, непримиримыми врагами, началась. Это был танец смерти, где каждый удар нёс в себе тысячелетия ненависти, боли и непримиримости. Меч Никиты оставлял за собой шлейфы тёмной, густой энергии, рассекающие воздух, а меч Гавриила – следы ослепительного, обжигающего света. Они двигались с невероятной скоростью, едва различимые для глаза, каждое их движение было просчитано, каждая защита – безупречна, каждый шаг – смертоносен.
Давид беспомощно наблюдал со стороны, его сердце сжималось от безысходности и ужаса. Он видел подавляющую мощь своего отца, его непревзойдённое мастерство, отточенное веками битв. Но он также видел, как Никита, несмотря на явную усталость, держался, отражая удары, находя слабые места, сражаясь с отчаянным мужеством, почти с предсмертным упорством.
Однако Гавриил был не только силён, но и коварен, его тактический разум работал на опережение. Он использовал свои способности к манипуляции светом, ослепляя Никиту, заставляя его промахиваться, терять ориентацию в пространстве, ослабляя его шаг за шагом.
–Остановитесь! Отец! Никита!— закричал Давид, пытаясь докричаться до них, его голос был полон отчаяния, но он утонул в грохоте битвы, в лязге металла и криках. Он не мог выбрать сторону, не мог сражаться против собственного отца, но и не мог смотреть, как умирает Никита, как его мир, его единственная надежда, рушится прямо на глазах.
Внезапно Гавриил оттолкнул Никиту мощным, сокрушительным ударом, отбросив его к одной из массивных колонн, которая треснула под таким напором. Владыка Ада тяжело приземлился, закашлявшись тёмной, густой кровью, как лава. Он поднял свой меч, но было видно, что силы покидают его, движения стали замедленными, вялыми, почти бессильными.
–Последние слова, Никита? — произнёс Гавриил, его голос был холоден, как лёд вечных пустот, но в нём слышалась нотка торжества, предвкушения окончательной победы. Он поднял свой сияющий меч высоко над головой, готовясь нанести последний, смертельный удар, прекращающий агонию и навсегда стирающий это существо из бытия.
Никита, с огромным трудом поднявшись, посмотрел на Давида. В этот короткий миг, когда смерть уже стояла за его спиной, холодная, непроницаемая маска на его лице дрогнула, открыв невыносимую глубину эмоций. В его глазах, тускнеющих от боли, мелькнуло что-то похожее на глубокое сожаление, на невысказанное, на то, что они не успели сказать друг другу, не успели пережить, не успели прочувствовать до конца. Он хотел что-то сказать, но из его горла вырвался лишь хриплый, прерывистый звук.
—Давид…— прошептал он, и в этом единственном, почти беззвучном слове, сказанном на последнем дыхании, было столько невыносимой боли, столько пронзительной нежности, столько прощания, столько невысказанной любви, что оно пронзило Давида насквозь, разорвав его сердце.
Гавриил не стал ждать. Его меч опустился с ужасающей скоростью, пронзая грудь Никиты, там, где билось его демоническое сердце. Ослепительная, всепоглощающая вспышка света поглотила фигуру Владыки Ада. Его тело замерло на мгновение, а затем начало рассыпаться, превращаясь в чёрный пепел, который медленно оседал на кровавый пол Зала Клинков, словно мёртвый, безжизненный снег.
Никита, Владыка Ада, погиб. Его чёрный меч с глухим звоном упал на землю, искорки адского огня, что горели в нём, погасли навсегда, словно его душа покинула этот мир.
По залу прокатился ликующий, торжествующий рёв. Ангелы прекратили битву, их оружие опустилось, и они подняли свои сияющие лица к потолку. Их прекрасные голоса слились в величественном гимне, воспевая победу света над тьмой.
–Рай победил! Слава свету! Слава Гавриилу! — разносилось эхом, заглушая стоны умирающих демонов. С небес, сквозь разломы в пространстве, падали золотые лепестки, отмечая их абсолютный триумф.
Давид смотрел на это, и его мир рухнул, разлетевшись на миллиарды осколков. Слова Никиты, его последний взгляд, полный нежности и прощания, пронзили его сердце острее любого клинка, разрывая его на части.
Недопонимание, которое их разделяло, теперь казалось таким ничтожным, такой глупой, нелепой, никчёмной преградой. Он не чувствовал ничего, кроме опустошающей пустоты и нарастающей, всепоглощающей, ледяной ярости, которая закипала внутри, сжигая его изнутри. Он потерял его.
Единственного, кто понял. Единственного, кто принял его. Потерял навсегда. И его отец был причиной этой невыносимой, жгучей боли.
Гавриил, сияющий в своей победе, подошёл к Давиду. Его лицо было торжествующим, но при этом спокойным, лишённым всяких сомнений или сожалений. Он протянул руку к сыну, желая забрать его.
–Пойдём, Давид. Это было необходимо. Теперь мы можем вернуться домой. Вернуться в Рай, где тебе и место, среди своих.
Он попытался поднять Давида, словно беспомощного ребёнка, не понимая, что перед ним уже не тот наивный ангел, которого он оставил, а нечто гораздо большее, нечто сломленное и переродившееся в гневе.
Давид не ответил. Он сидел на коленях посреди пепла Никиты, ощущая его холод на своей коже, и вспоминал. Воспоминания нахлынули на него волной, болезненной и острой, как лезвия, пронзая сердце, вызывая приступы удушья. Он видел их первую встречу в темнице, когда Никита казался лишь грубым, безжалостным демоном, но затем стал его спасением, его единственной опорой.
Вспоминал каждое теплое прикосновение Никиты, когда тот казался неприступным, но позволял себе эту непозволительную слабость. Его грубый, но успокаивающий голос, когда Давид был напуган, когда ему было невыносимо больно. Их общие ночи, наполненные не только страстью, но и тихим, почти невыносимым, щемящим чувством безопасности и принадлежности, которого он никогда не знал в Раю, среди холодной праведности. Он вспомнил редкий, но такой искренний смех Никиты, что заставлял светиться даже самые тёмные уголки Ада, прогоняя мрак. И ту последнюю ночь, полную близости, когда они были лишь собой, без званий и мира за спиной, когда они были единым целым. Каждое воспоминание, словно осколок разбитого стекла, впивалось в его душу, вызывая рваные, кровоточащие раны, потому что теперь это всё было мертво, безвозвратно утеряно. Никита, который защищал его, который был рядом, который, будучи Владыкой Ада, позволил себе быть уязвимым рядом с ним, теперь был пеплом, ничем. А Давид? Давид оттолкнул его, когда тот, возможно, нуждался в понимании, в тепле, в подтверждении, что он не один, что он любим. Эта мысль, это горькое, всепоглощающее раскаяние, было острее любой физической боли, разрывая его изнутри на части. По щекам Давида катились горячие, обжигающие слёзы, смешиваясь с кровью и пеплом, а внутри него кричал беззвучный, невыносимый вой.
–Домой?— голос Давида был лишь хриплым шёпотом, полным неверия и невыносимой тоски, словно он говорил на языке мёртвых, а его слова были последним эхом. Он медленно поднял глаза на Гавриила, и в них не было больше ни страха, ни любви, ни прежней привязанности, ни капли тепла. Только чистая, всепоглощающая ненависть, способная сжечь всё сущее, и безграничная, вселенская скорбь, словно в нём умерла вся вселенная, и он был её последним, страдающим свидетелем.
–Вы… уничтожили мой мир! Мой дом был здесь! Мой дом был… с ним!
–Что ты говоришь, сын? Ты бредишь от шока! Это лишь демон! Очнись! — Гавриил, ощутив что-то неладное, попытался схватить его за плечо, чтобы привести в чувство, но его рука замерла в воздухе, словно наткнулась на невидимую стену энергии.
Но было уже поздно. Внутри Давида что-то оборвалось навсегда. Невидимая плотина, сдерживавшая невероятную, древнюю энергию, данную ему при рождении, прорвалась, словно гигантская дамба под напором мирового океана, сметая всё на своём пути. Давид, будучи наполовину ангелом, наполовину человеком, и пережив столько страданий, столько потерь, не осознавал всей чудовищной мощи, которая дремала в нём. Он был создан для гармонии, для равновесия, но теперь в нём бушевал лишь чистый, неуправляемый хаос. Он был средоточием всех противоречий мира, и эти противоречия теперь вырвались наружу, обрушившись на всё вокруг, не разбирая правых и виноватых, не оставляя ни шанса.
–Вы… уничтожили… мой мир! ВЫ ЗАПЛАТИТЕ ЗА ЭТО! ВСЕ!— голос Давида начал нарастать, он звучал как тысяч голосов одновременно, искажаясь и становясь глубоким, гудящим, наполненным первобытной болью и яростью, способной испепелить горы, заставляя само пространство дрожать.
Из его тела вырвалось ослепительно яркое сияние, но это был не свет Рая, не тёмная энергия Ада, а что-то иное – белый, обжигающий, чистый огонь, который начал разрастаться, поглощая всё вокруг, стирая саму реальность, саму ткань бытия.
Ангелы, ликующие ещё мгновение назад, закричали от ужаса, их крики превратились в предсмертные хрипы, пытаясь отступить, но было поздно. Гавриил отшатнулся, его лицо исказилось от непонимания, ужаса и полного бессилия.
–Давид! Остановись! Что ты делаешь?! Ты разрушишь всё! Себя! Меня! ВСЁ!
Но Давид его уже не слышал. Он поднялся на ноги, его тело пылало этим чистым, всепоглощающим светом, который был мощнее любой ангельской или демонической энергии, мощнее даже их суммарной силы, ибо это была сила разрушенной души. Его крылья, скрытые доселе, вырвались наружу – не белоснежные, и не чёрные, а переливающиеся всеми цветами радуги, словно вобравшие в себя весь спектр мироздания, и пульсирующие невероятной, разрушительной силой, предвещающей абсолютный конец.
–ВЫ ЗАПЛАТИТЕ! — прогремел голос Давида, сотрясая само мироздание до основания, его рёв был криком самой вселенной, криком невыносимой боли и отчаяния.
Из его тела хлынул поток чистой, неистовой энергии, который распространился во все стороны, не зная преград, поглощая всё на своём пути. Он был всеобъемлющим, поглощающим. Свет Давида был не светом созидания, а светом абсолютного, необратимого, тотального уничтожения. Он касался стен Ада, и те рассыпались в пыль.
Он касался демонов, и они превращались в ничто, исчезая без следа, словно их никогда не существовало. Он касался ангелов, и их сияющие доспехи и крылья мгновенно исчезали, оставляя лишь ослепительную вспышку, прежде чем раствориться в небытии. Архангел Гавриил, пытаясь защититься, поднял свой сияющий меч, но энергия Давида поглотила его, его доспехи и крылья, его силу, его саму суть. Он исчез, растворившись в этом белом огне, словно его никогда не было, словно его стёрли из истории.
Ад начал стираться в пыль. Огромные башни рушились, лавовые реки испарялись в воздухе, бездонные пропасти заполнялись ничем. Зал Клинков, вся цитадель, весь Ад, сотрясался, растворяясь в этом неконтролируемом выбросе энергии, превращаясь в чистую пустоту. А вместе с Адом, в бесконечном пространстве, где-то далеко, этот свет достиг и Рая. Его сияние пронзило небеса, и там, среди золотых улиц и хрустальных дворцов, началось то же самое. Древние барьеры Рая лопались, его сияющие структуры рассыпались, ангелы кричали, исчезая в свете, как и демоны, их крики превращались в эхо небытия, в абсолютную тишину.
Рай и Ад, два столпа мироздания, две вечные противоположности, стирались в пыль под мощью ярости и скорби одного падшего ангела, потерявшего всё, что было ему дорого, и решившего забрать с собой всё остальное.
Когда свет Давида, наконец, погас, когда он исчерпал всю свою безграничную энергию, он стоял посреди абсолютной, мёртвой пустоты. Ни Ада, ни Рая. Только безграничное, чёрное ничто, и где-то далеко-далеко, в центре этого небытия, мерцала слабая, одинокая искра – мир смертных, мир обычных людей, который единственно и остался нетронутым, неважным в этой великой войне богов и демонов.
Давид опустился на колени, его силы были полностью исчерпаны, его тело дрожало, он чувствовал лишь холодную, мёртвую пустоту. Медленно, с последним выдохом, его собственное тело начало рассыпаться, как пепел Никиты, растворяясь в воздухе, смешиваясь с остатками уничтоженных миров, становясь частью этого небытия. Он был один, посреди уничтоженного мироздания, с призраком Никиты в душе и вкусом мести на губах, и теперь он по-настоящему исчез, растворившись в небытии, став по
следней жертвой этой катастрофы.
–О Боже! Нет, только не это! Неужели... неужели всё пошло не так?! Основное событие ведь не произошло! Их судьбы должны были сплестись, соединиться, стать одним целым...