ловушка

Их любовь не была историей из романов. В ней не было нежных слов, прогулок под луной и обещаний навеки. Их любовь была молчаливой договоренностью, битвой за доминирование и странным, извращенным утешением.

Ночью их страсть была сражением. Это не была нежность, это было столкновение. Укусы, оставлявшие синяки, царапины на спинах, хватка, граничащая с болью. Каждый раз это была проверка на прочность - кто кого пересилит, кто чью волю сломит в этот раз. И для обоих это было высшей формой близости. В эти моменты они были абсолютно честны - в своем желании, в своей ярости, в своей потребности обладать и поглотить друг друга целиком.

Но после, в редкие минуты затишья, наступало нечто иное. Глеб, обычно такой сдержанный и холодный, мог лежать, прижавшись лбом к ее плечу, его дыхание было горячим и ровным. Его рука, способная с такой легкостью причинять боль, могла бессознательно, почти нежно, перебирать пряди ее волос. В эти мгновения он позволял себе быть просто человеком - уставшим, лишенным своей королевской мантии.

И Вероника, эта ледяная королева, чье сердце, казалось, давно превратилось в осколок, позволяла себе растаять. Она прижималась к нему, вдыхая его запах - дорогой парфюм, смешанный с дымом и чем-то неуловимо мужским, что было свойственно только ему. В его объятиях она не чувствовала себя ни жертвой, ни хозяйкой. Она чувствовала себя... на своем месте.

Однажды ночью, после особенно яростной схватки, она лежала, глядя в потолок, и вдруг произнесла в темноту:
- Помнишь, ты спросил, не скучаю ли я по прежней жизни?

Он повернулся к ней, его глаза в полумраке блестели, как у хищника.
- И?

- Я скучаю по запаху кофе из кофейни на углу, - тихо сказала она. - По дурацким шуткам Кристины. По ощущению, когда идешь по улице и не знаешь, что ждет тебя за поворотом.

Он не ответил сразу. Потом его рука легла на ее живот, властно, почти по-собственнически.
- Здесь ты знаешь, что ждет тебя за каждым поворотом. Я. И это лучше любой неизвестности.

И самое ужасное было в том, что часть ее с этим соглашалась. Неизвестность пугала. А он был ее постоянной, надежной, пусть и чудовищной, реальностью.

Были и другие моменты. Когда он, заметив, что она замерзла, не говоря ни слова, накидывал ей на плечи свой пиджак. Когда она, видя, что он весь день провел в напряженных переговорах, молча ставила перед ним его любимый виски. Это были не знаки любви. Это были знаки... понимания. Они видели друг в друге изнанку мира, самое темное и самое сильное. И в этом знании рождалась странная, невысказанная связь.

Как-то раз Глеб принес ей книгу. Не ту, что могла бы ей понравиться, а ту, что нравилась ему. Сложный, мрачный философский трактат о природе власти.
- Почитай. Мне интересно твое мнение.

И они провели всю ночь, обсуждая ее, споря, находя в цитатах отражение их собственной жизни. Это было для них большей интимностью, чем любая физическая близость.

Однажды, за завтраком, он посмотрел на нее и сказал:
- Ты единственный человек, который не боится меня.

- Я боюсь, - ответила она правду. - Но я научилась с этим жить. Как ты научился жить с тем, что я единственная, кто может тебе перечить.

Он усмехнулся, и в его улыбке было что-то новое - не торжество, а почти гордость.
- Именно поэтому ты здесь. Рядом со мной.

Их любовь была ядовитым цветком, выросшим в подвале. У него не было солнечного света, свежего воздуха и питательной почвы. Он питался болью, властью и страхом. Но он был жив. И для них двоих, запертых в своем аду, этого было достаточно. Он был их единственной правдой.