Циничное правление
С тех пор как Вероника окончательно утвердилась в роли хозяйки, ее общение с девушками превратилось в изощренный театр сарказма. Она больше не просто отдавала приказы - она сопровождала каждое свое слово язвительным комментарием, который больно ранил и надолго запоминался.
Однажды утром, проводя утренний обход, она остановилась перед Алисой, которая пыталась скрыть следы слез под слоем тонального крема.
- Кажется, твой макияж сегодня пытается скрыть не только недостатки кожи, но и последствия бурной ночи в подушку, - заметила Вероника, ее голос был сладок, как сироп. - Надеюсь, слезы были из-за трогательного момента в сериале, а не из-за бесполезной тоски по солнцу. Оно здесь все равно не для нас.
Алиса покраснела и опустила взгляд, а Вероника уже двинулась дальше.
На фотосессии новенькая модель, дрожащими руками, не могла правильно уложить складки на платье.
- Милая, ты что, решила, что мы снимаем каталог для прачечной? - громко, чтобы слышали все, поинтересовалась Вероника. - Платье должно выглядеть как на греческой богине, а не как на помятом простом смертном после тяжелого дня. Если не справляешься с тканью, можешь попрактиковаться на шторах в своей комнате.
Девушка вспыхнула, но руки ее тут же стали увереннее.
Как-то раз одна из девушек, Настя, осмелилась робко спросить о возможности получить новые книги.
- Книги? - Вероника подняла бровь, делая паузу для драматического эффекта. - А зачем? Сюжеты твоей жизни здесь и так достаточно захватывающие: «Драма на фотосессии», «Ужас перед вечерним выбором», «Мелодрама с тарелкой овсянки». Зачем тебе чужие истории, когда ты живешь в таком эпичном произведении?
Настя сглотнула и отошла, а Вероника продолжила обход с видом человека, лишь констатирующего очевидные факты.
Ее сарказм был как яд - он не убивал сразу, но медленно разъедал изнутри, уничтожая последние остатки самоуважения и надежды. Он напоминал им, что их чувства, их тоска, их страх - всего лишь досадная помеха в безупречном механизме, которым она управляла.
Но самая большая жестокость заключалась в том, что за ее словами часто стояла горькая правда. Они и правда жили в мыльной опере, которую сами не выбирали. Их драмы и вправду были мелкими и жалкими на фоне большой игры, в которую они были втянуты.
Вероника же, произнося свои колкости, чувствовала странное удовлетворение. Каждая такая фраза была еще одним гвоздем в крышку гроба той мягкой, чувствительной девушки, которой она когда-то была. Она не просто управляла ими - она доказывала самой себе, что окончательно освободилась от их слабостей. Что она стоит выше. Что она - другая.
И глядя на их испуганные, ненавидящие, но покорные лица, она ловила на себе восхищенный взгляд Глеба. Он любил это. Он видел в этом отражение своего собственного цинизма. И в этот момент ее язвительная улыбка становилась почти настоящей. Почти.