ловушка

В присутствии других Вероника была идеалом холодной, циничной власти. Ее сарказм резал больнее любого ножа, а решения были безжалостны и рациональны. Девушки замирали, заслышав ее шаги, а охрана почтительно отводила взгляд. Она была Хозяйкой. Тенью Фараона.

Но когда дверь в его апартаменты закрывалась, и они оставались наедине, с ней происходила метаморфоза. Железная маска расплавлялась, оставляя лишь усталую, изможденную женщину. И в эти моменты она становилась невероятно мягкой, ласковой, почти беззащитной.

В тот вечер они лежали на его огромной кровати, завернувшись в полумрак. Только что закончилась одна из их яростных, почти битвенных схваток, где страсть измерялась синяками и сломанной гордостью. Но теперь все было тихо. Вероника прильнула к нему, положив голову на его грудь, ее пальцы бессознательно водили по шраму на его плече - старому, оставшемуся от другой жизни.

- Расскажи мне что-нибудь, - прошептала она, и ее голос был глухим, лишенным привычного стального оттенка. Не приказ, а просьба.

- О чем? - он играл ее волосами, размышляя. Эти моменты ее абсолютной, кошачьей податливости он, как ни странно, ценил даже больше ее силы.

- Не знаю. О чем-то настоящем. О том, что было до... всего этого.

Он помолчал. Обычно такие темы были табу. Но с ней, в такие минуты, он иногда делал исключения.
- У меня была собака. Дворняга. Подобрал на улице, когда был пацаном. Назвал Пиратом.

- Почему Пиратом? - ее голос прозвучал сонно.

- Потому что он воровал сосиски с кухни и прятал их у меня под кроватью. И ходил, прихрамывая на одну лапу, как будто у него деревянная нога.

Она тихо рассмеялась, и это был совсем другой смех - легкий, без сарказма.
- Глупый. И куда он делся?

- Умер от старости. Я тогда... долго ни на кого не смотрел.

Она прижалась к нему еще ближе, как будто пытаясь согреть то мальчишку, что остался где-то в глубине этого монстра. В эти мгновения она не думала о сделках, о власти, о Маше, которую отправила на ту вечеринку. Она была просто женщиной, которая нашла приют в объятиях другого монстра. Ее ласка была не игрой и не манипуляцией. Это была единственная форма искренности, на которую она была еще способна. Ее душа, чтобы не сгореть дотла, создала этот маленький, тихий заповедник нежности, куда имел доступ только он.

Иногда она засыпала так, прижавшись к нему, ее дыхание было ровным и спокойным. И Глеб, который ненавидел любые проявления слабости, позволял ей это. Потому что эта ее хрупкость была для него самым ценным трофеем. Он сломал стольких, превратив их в послушных роботов или запуганных зверьков. Но Веронику он сломал так, что она, став сильнее всех, добровольно раскрывала перед ним свою уязвимость. Это была его окончательная, тотальная победа.

Однажды ночью ее разбудил кошмар. Она не кричала, просто резко села на кровати, дрожа и обхватив себя руками. Он проснулся мгновенно, всегда чуткий.
- Что? - его голос был хриплым ото сна.

- Ничего, - она попыталась отстраниться, вернувшись к своей роли, но он не позволил. Он притянул ее к себе, грубо, почти по-звериному, но в этом жесте была странная защита.
- Я сказал, что?

Она замолчала, потом, побежденная, обмякла в его объятиях.
- Мне приснилось, что я иду по коридору, а все зеркала показывают меня прежнюю. И она... та девушка... смотрела на меня и плакала.

Он не стал говорить ей пустых утешений. Он просто держал ее, пока дрожь не прошла. А потом ее губы нашли его в темноте, и на этот раз ее поцелуй был не вызовом, а благодарностью. Благодарностью за то, что он был единственным, кто видел ее вот такой - разбитой, живой, настоящей. И в этом была самая страшная ловушка из всех.

Наутро, когда она, уже с холодным и ясным взглядом, отдавала распоряжения Ирине, Глеб наблюдал за ней из-за мониторов. На его губе играла та самая, редкая, почти невидимая улыбка. У него было все. Ее сила - публичная и беспощадная. И ее слабость - приватная и принадлежащая только ему. Она была совершенным творением. И он с нетерпением ждал вечера, чтобы снова увидеть, как его железная королева превратится в сонную, ласковую кошку, ищущую тепла в его руках.