ловушка

Власть — это наркотик, и Вероника была на тяжелой стадии зависимости. Ее сарказм стал не просто щитом, а настоящим оружием, которым она виртуозно владела. Ее боялись все: от новеньких девушек, которых она встречала ледяным «Добро пожаловать в рай, надеюсь, тебе нравится жара», до старой гвардии охраны, которая видела, как Глеб доверяет ей все больше.

Однажды вечером, когда они ужинали в его апартаментах — изысканная еда, дорогое вино, — Глеб положил перед ней тонкую папку.
— Новый проект. Небольшой конкурс среди девушек. Нужно выбрать одну для... частной вечеринки с одним из моих партнеров. Он любит экзотику.

Вероника медленно перелистнула страницы с фотографиями и краткими досье. Раньше такая постановка вопроса вызвала бы в ней приступ ярости или отвращения. Теперь она лишь подняла бровь.
— У него специфический вкус. Блондинки с наивными глазами. Надеюсь, он понимает, что наивность здесь — самый дефицитный товар. Она быстро кончается.

— Выбери ту, что подойдет лучше всего, — сказал Глеб, наблюдая за ее реакцией. Это был очередной тест.

Она знала это. И знала, что провалить его нельзя. Она изучила досье и выбрала Машу — самую тихую и новенькую, ту, что еще плакала по ночам. Та самая «наивность», что требовалась партнеру.

Когда Ирина увела Машу из строя, та посмотрела на Веронику с немым вопросом и ужасом. Вероника встретила ее взгляд абсолютно спокойно.
— Не волнуйся, — сказала она, и ее голос был сладким, как яд. — Ты будешь звездой вечера. Главное — улыбайся.

Когда дверь закрылась за Машей, Глеб положил руку на плечо Веронике.
— Правильный выбор. Рациональный. Без сантиментов.

— Сантименты — это роскошь, которую мы не можем себе позволить, не так ли? — откликнулась она, поднимая бокал. — За рациональность.

Но той ночью ей приснился сон. Не о Кристине, не о родителях. Ей приснилась она сама, несколько месяцев назад, стоящая в этом же холле, с тем же ужасом в глазах. А нынешняя Вероника с холодным лицом выбирала ту, прошлую, и отдавала ее в чужие руки. Она проснулась с сухим ртом и холодным потом на спине. Не от раскаяния. От осознания бездны, через которую она перешла.

Ее отношения с Глебом теперь напоминали танец двух змей. Они были близки, их связывала извращенная страсть и полное понимание темных сторон друг друга. Он ценил ее ум, ее жесткость, ее сарказм. Иногда, в редкие моменты, когда они лежали в постели, и его пальцы бесцельно перебирали ее волосы, в ней просыпалось что-то теплое, что-то, что могло бы быть принято за нежность. Но это было чувство собственника к идеально отточенному инструменту.

Однажды, проходя по коридору, она услышала приглушенный разговор двух девушек. Они не заметили ее.
— Она ведь одна из нас! Как она может так поступать? — шептала одна.
— Она не «одна из нас», — с ненавистью ответила вторая. — Она — его тень. Она хуже, чем он. Потому что она помнит, каково это — бояться. И ей это нравится.

Вероника прошла мимо, не подав вида, что слышала. Но слова засели в ней, как заноза. «Она помнит». Да, она помнила. И именно это делало ее такой эффективной. Она знала все их страхи, все слабости, потому что сама прошла через это. И теперь использовала это знание против них.

Она подошла к большому зеркалу в холле, перед которым когда-то строились для вечернего смотра. Она смотрела на свое отражение: безупречный макияж, дорогое платье, холодные, уверенные глаза. Хозяйка. Правая рука Фараона. Сильная. Бесстрашная.

Но где-то глубоко внутри, в самой сердцевине этой новой, сильной Вероники, жил крошечный, испуганный огонек — последняя частица той девушки, что когда-то мечтала о подиуме. И этот огонек видел в отражении не королеву, а самого главного пленника в этой золотой клетке. Пленника, который так полюпил свои цепи, что уже не мог без них жить.

Она повернулась от зеркала и пошла по своим делам, ее каблуки отстукивали четкий ритм по мраморному полу. Ритм власти. Ритм тюрьмы. Она уже не могла отличить одно от другого.