ловушка

Все началось с легкого першения в горле и ломоты в мышцах, которые Вероника списала на усталость. Но к вечеру ее бросило в жар, а голова закружилась так, что она едва не упала, поднимаясь по лестнице в их апартаменты.

- Что с тобой? - Глеб, всегда чуткий к любым проявлениям слабости, заметил ее бледность и неестественный блеск в гладах.

- Ничего. Пройдет, - буркнула она, пытаясь пройти мимо него к гардеробной, но ее пошатнуло.

Он резко взял ее за лоб. Ладонь была прохладной, и на ее фоне ее кожа горела как раскаленная.
- Глупости. Ложись.

Он не спрашивал. Он приказывал. Но на этот раз в его приказе не было привычной жесткости. Была констатация факта. Она больна, и она будет лежать.

Он уложил ее в постель, и это было унизительно. Она, всегда идеально контролирующая каждое движение, теперь лежала беспомощной тряпкой, ее тело сотрясал озноб, а мысли путались. Она ненавидела эту слабость. Ненавидела то, что он видит ее такой.

Он не вызвал доктора. Считал их бесполезными для таких мелочей. Вместо этого он сам принес ей воду, жаропонижающее. Он сидел в кресле напротив и смотрел на нее. Не с участием, а с тем же холодным любопытством, с каким изучал поведение нового подчиненного.

Ночью ей стало хуже. Лихорадка перешла в бред. Ей мерещились обрывки прошлого: смех Кристины, объявление на форуме, холодные глаза Ирины в первый день. Она металась, бормоча несвязные фразы.
- Не надо... я смогу... не бросай...

Глеб не спал. Он подошел к кровати, сел на край и положил руку ей на влажный от пота лоб, чтобы удержать ее. Она замерла, ее горячие пальцы вцепились в его запястье с силой, которой он от нее не ожидал.
- Не уходи, - выдохнула она, и в ее голосе не было ни сарказма, ни силы, лишь детская, почти животная мольба.

Он не ответил. Просто сидел, позволяя ей держаться за него, как за якорь в бредовом шторме. В полумраке комнаты его лицо было невозмутимым, но в глазах, прикованных к ее страдающему лицу, плескалась какая-то сложная, незнакомая ему самому эмоция. Это была не жалость. Скорее... признание. Признание того, что даже его идеальное, выкованное в жестокости творение оставалось хрупкой биологической машиной, которую мог сломать простой вирус.

К утру жар спал. Она проснулась разбитая, обессиленная, но в здравом уме. Первое, что она увидела, - это его, все еще сидящего в кресле. Он не спал. Он смотрел на нее.

- Надоело умирать? - спросил он, его голос был хриплым от бессонницы.

Она попыталась ответить с сарказмом, но получился лишь слабый хрип.
- Разочаровалa? Надеялся, что избавлюсь от обузы?

Он встал, подошел к кровати и наклонился над ней.
- Никогда. Ты слишком ценная вещь, чтобы ломаться от такой ерунды.

Он сказал это с привычной холодностью, но он провел всю ночь у ее постели. Он, Глеб Голубин, который мог одним щелчком заменить любую сломавшуюся игрушку.

Он принес ей завтрак. Сам. Минуя прислугу. Это было знаком, который она не могла не заметить.

Она ела молча, чувствуя, как слабость медленно отступает, а вместе с ней возвращается и трезвое осознание произошедшего. Она видела его беспокойство. Невысказанное, проявленное не в словах, а в действиях. И этот немой диалог в лихорадочном бреду - ее мольба и его молчаливое присутствие - создал между ними новую, призрачную нить.

Когда она снова уснула, уже здоровым сном, он стоял у окна и думал. Он думал о том, как хрупко все его могущество перед лицом банальной болезни. И о том, что мысль о том, что эта женщина может исчезнуть, вызывала в нем не гнев из-за потери собственности, а нечто более глубинное и тревожное. Нечто, с чем он еще не был готов встретиться лицом к лицу.

А Вероника, засыпая, в последний раз почувствовала на своем лбу прикосновение его прохладной ладони. И в этот раз это прикосновение было не знаком власти, а чем-то гораздо более опасным.