Глава 30. Гроза
Мы шли по темным улицам, и я чувствовал, как у меня трясутся руки. Засунул их поглубже в карманы, чтобы Миля не заметила. Гроза. В голове гремело, как перед самым жёстким штормом. Только этот шторм был не снаружи, а внутри.
Слова Вовы врезались в мозг, как заноза. Пополнение. Ребёнок. Чёрт. Я об этом не думал. Не позволял себе. Моя жизнь — это грязь, кровь и вечный страх за своих пацанов. Не место в ней для... для этого.
Я украдкой посмотрел на неё. Она шла, опустив голову, прижимая к груди наши грязные тряпки, будто это был самый ценный груз. Её шея казалась такой хрупкой в свете фонаря. Как она всё это вынесет? Как я её пронесу через все наши войны, чтобы ни одна сволочь не коснулась? А если... если это случится...
Мы вошли в подъезд. Пахло сыростью и старым деревом. Наша дверь. Наша щель в этом проклятом мире. Я толкнул её, и она со скрипом открылась.
Включил свет. И впервые за долгие годы действительно посмотрел на свою квартиру. Не как на убежище, не как на временную хату. А как на место, где мог бы... кто-то расти.
Облупленные обои. Трещина на потолке. Сквозняк из щели в раме. Чёрт. Вова был прав. Это не место для ребёнка. Это не место даже для неё, хотя она никогда не жаловалась.
Она прошла на кухню, поставила чайник. Её движения были какими-то замедленными, осторожными. Или мне показалось?
— Миля, — сказал я, и голос мой прозвучал хрипло.
Она обернулась. Глаза её были большими и тёмными. В них читался тот же вопрос, что грохотал у меня в черепе.
— Ты... — я запнулся, сглотнул комок в горле. — Ты чего не сказала?
Она покачала головой, и прядь волос упала ей на лицо.
— Не о чем говорить, Валер. Ничего нет. Вова просто... предположил.
— А если бы было? — выпалил я, не в силах сдержаться. — Если бы... Ты бы сказала?
Она замолчала. Чайник на плите начал тихо шипеть.
— Не знаю, — наконец прошептала она. — Боялась бы.
От этих слов у меня сжалось всё внутри. Боялась. Меня.
— Почему? — просипел я, делая шаг к ней. — Я что, изверг? Я бы тебя... — я не нашёл слов. Что я бы сделал? Отослал к отцу? Спрятал в глухой деревне? Приставил к ней охрану из десяти пацанов?
— Я бы боялась этого мира, — тихо пояснила она, глядя куда-то мимо меня. — В который мы его приведём. А не тебя. Никогда — не тебя.
И тут во мне что-то переломилось. Вся ярость, весь страх, вся неуверенность — они ушли, оставив после странную, холодную пустоту. А потом эту пустоту заполнило что-то другое. Тяжёлое. Ответственное. Решительное.
Я подошёл к окну, упёрся ладонями в холодное стекло. За ним был наш район. Наши улицы. Наша война.
— Ладно, — сказал я в стекло. — Понял.
Я обернулся к ней.
— Ремонт. Сделаем. Настоящий. И... — я сглотнул, заставляя себя сказать это, — будь что будет. Если... если что, разберёмся. Вместе.
Она смотрела на меня, и по её лицу медленно поползла слеза. Одна. Потом вторая. Она не рыдала. Просто стояла и плакала, и в её глазах читалось такое облегчение, что у меня у самого сжалось горло.
— Хорошо, — выдохнула она. — Вместе.
Чайник засвистел. Я подошёл, выключил плиту. Разлил чай по кружкам. Руки больше не дрожали.
Война не закончилась. Она ждала за дверью. Но теперь у меня был новый фронт. Новый рубеж обороны. И я был готов его защищать. Любой ценой.