Глава 26. Шрамы
Они лежали на его узкой кровати, не разговаривая. Темнота в комнате была густой, почти осязаемой. Амелия чувствовала под своей щекой ритмичный стук его сердца, а его рука лежала у нее на спине, тяжелая и твердая.
— Толик, — вдруг тихо сказал он, и имя прозвучало в тишине как выстрел. — Ты... ты видела, как он умер?
Амелия замерла. Она не ожидала этого вопроса.
— Да, — прошептала она. — Видела.
Он перевернулся на бок, и в слабом свете с улицы она увидела его профиль, напряженный и скорбный.
— И что ты почувствовала?
Она закрыла глаза.
— Облегчение, — честно ответила она. — Потом... пустоту. Как будто я годами несла в руках раскаленный уголь, а потом бросила его. И осталось только холодное пепелище. И стыд.
Он молчал, слушая. Его дыхание стало чуть громче.
— А ты? — спросила она. — Ты помнишь своего первого?
Он тяжело вздохнул.
— Не в Афгане. Здесь. На улице. Мне было семнадцать. Из-за девчонки, представляешь? Глупость полная. — Он провел рукой по лицу. — Он был старше. Сильнее. У меня не было шансов. Но я... я подобрал арматуру. Один удар. Слышал, как треснул череп.
Он повернулся к ней, и его лицо было так близко.
— После этого меня стошнило. Две недели пил, чтобы забыть. Не помогло. — Его пальцы легли на ее запястье, будто ища опоры. — Его глаза... они у всех одинаковые в конце. Удивленные.
— Со временем... привыкаешь, — продолжил он, и голос его стал жестким. — Но первый... первый всегда с тобой. Как шрам, который ноет к непогоде. — Он медленно провел пальцами по ее щеке. — Жаль, что твой первый — это Толик. Мерзавец, он того стоил, но... жаль, что это был твой первый.
В его словах не было осуждения. Только понимание. Глубокое, выстраданное понимание человека, слишком рано познавшего цену жизни и смерти.
— Мама... — начала она, и голос ее снова дрогнул. — Я думала, когда он умрет, я... я почувствую ее рядом. Но нет. Только тишину.
— Она и так всегда с тобой, Миля, — прошептал он. — Не в смерти того ублюдка ее присутствие. Оно... здесь. — Он ткнул пальцем себе в грудь. — И здесь. — Легонько коснулся ее лба. — Мертвые не уходят, пока о них помнят.
Она смотрела на него, и впервые за многие годы комок боли в ее горле начал рассасываться. Он не был солдатом, прошедшим войну. Он был уличным бойцом, познавшим ту же жестокую правду на мостовых Казани.
— Спасибо, — выдохнула она, прижимаясь к нему.
— Не за что, — он снова обнял ее, и его объятие было укрывающим. — Спи. Я тут.
И она закрыла глаза, слушая стук его сердца. Ей не снился хруст костей. Ей снилось медное кольцо на ее пальце, горячее от солнца.