Глава 14. Чужая правда
Я вернулся под вечер. Ноги гудят, голова гудит, будто в нее снова стучали монтировкой. С Зимой весь день мотались, выясняли, что творится с «Разъездом» после всей этой каши. Тишина, но неспокойная. Как перед грозой.
Вставил ключ в замок, повернул. Тишина. Не та, спокойная, когда она спит или сидит тихо, а пустая. Холодная.
— Амелия? — крикнул я в прихожую.
Молчание.
Черт. Сердце почему-то ёкнуло, как у пацана. Где она? Неужели сбежала? Испугалась? Хотя... в кого это я такой? Она не из тех, кто бежит.
Но квартира была пуста. На кровати одеяло аккуратно сложено. На столе — крошки от хлеба, который я ей оставил. И всё. Словно ее и не было.
Я не стал ничего выяснять. Развернулся и пошел на базу. Шаг быстрый, злой. Если она там, если просто ушла к пацанам... всё нормально. А если нет... Не давал себе думать, «если нет».
База встретила гвалтом. Марат, бледный, но уже орущий громче всех, что-то доказывал Зиме. Вова молча слушал, на его лице застыло какое-то новое, непонятное выражение — думал, наверное, о своей Наташе.
И она была тут. Сидела на своем привычном табурете у окна, сжимая в руках какой-то потертый рюкзак. Живая. Целая.
Облегчение ударило в виски, а следом — злость. Глупая, беспричинная.
— Ты где шлялась? — бросил я, подходя. Голос прозвучал хриплее и грубее, чем хотелось.
Она подняла на меня глаза. Не испуганные, нет. Спокойные. Усталые.
— Ходила домой. Вещи забрала.
Тишина в комнате стала звенящей. Даже Марат притих.
— Домой? — я не понял. Ее дом был здесь. В этой комнате. На моей кровати. — К отцу?
— Да.
Я посмотрел на ее рюкзак. Понял. Она собиралась уходить. Окончательно. Собирала свои пожитки, чтобы...
— И что? Остаешься там? — спросил я, и внутри всё сжалось в холодный комок.
Она покачала головой.
— Нет. Я вернулась.
Почему? Почему она вернулась сюда, в эту грязь и опасность, если могла остаться там, в своей чистой, пусть и несчастной жизни?
Она посмотрела на меня, и будто прочитала вопрос.
— Я ему соврала, — тихо сказала она, и пацаны затаили дыхание, слушая. — Сказала, что встречаюсь с милым парнем. Слесарем. И что мы скоро поженимся. Что я теперь живу у него.
Вова фыркнул. Зима снял очки и принялся их протирать, скрывая улыбку. А я стоял, как идиот, и чувствовал, как по моей щеке расползается дурацкая ухмылка. «Милый парень. Слесарь». Черт побери.
— Ну и? — заставил я себя спросить. — Поверил?
— Кажется, да. Спросил, счастлива ли я.
И тут она замолчала. И все мы ждали, что же она ответила отцу. Она перевела взгляд на меня, прямой, открытый.
— Я сказала «да».
В комнате снова стало тихо. Только Марат сдавленно вздохнул. Я не находил, что сказать. Эта ее «правда» отцу, эта ложь, которая была для нее единственным способом остаться здесь... она значила больше, чем любые клятвы.
Я подошел, выдернул у нее из рук рюкзак и швырнул его в угол.
— Ладно, — буркнул я. — Раз уж вернулась к своему «милому слесарю», иди, ужин делай. А то орава тут голодная.
Она встала, и в ее глазах я увидел не обиду, а то же странное понимание, что было у меня внутри. Мы играли в эту игру и для пацанов, и для всего мира. И теперь — даже для ее отца.
И когда она пошла на кухню, я поймал себя на мысли, что смотрю ей вслед не как на чужую девчонку, прибитую к нам волной случая, а как на свою. Ту, что соврала ради того, чтобы остаться. Ту, что назвала себя счастливой, живя в моей проклятой жизни.
И черт, мне это дико нравилось.