Будешь моей...

Четырнадцатое апреля. Ранние шесть утра, и гигантский терминал Шереметьево еще дремлет в полумраке. Голос диктора, холодный и безличный, объявляет рейс — не обычный, а с тремя пассажирами, чей багаж набит не пляжными вещами, а зеркалами, свечами и артефактами. Олег, Адель и Максим, тяжело волоча свои чемоданы, поднимаются по трапу. Их будни — это бегство по звонку, по зову, по принуждению на помощь тем, кого терзают их главные страсти — тени потустороннего.

Аделина ненавидела перелеты. Каждый раз — словно лотерея, где выигрыш равен поражению. То ей доставался сосед-ипохондрик, с маниакальной точностью выспрашивавший о сердечном ритме и давлении, будто она, Аделина, была своим ходячим медицинским справочником. То пристраивалась очередная «я же мать» с ревущим отпрыском, которому непременно нужно было к иллюминатору, хотя весь полет он затем пялился в экран телефона. Усталость от таких перелетов была особой, липкой и раздражающей.

Но сегодня, о чудо, судьба смилостивилась. На соседнем кресле, у прохода, расположился не незнакомец, а очень даже знакомый профиль. Олег Шепс. Случайность? Ирония судьбы? Аделина мысленно пожала плечами. Ладно, хоть не храпящий мужчина, занимающий половину её сиденья во время своего отдыха. Олега с его вечным любопытством перетерпеть можно.

Прижавшись лбом к прохладному стеклу окна, Аделина с наслаждением прикрыла веки. Сейчас, под монотонный, почти убаюкивающий гул турбин, можно наконец выключиться, забыться, улететь в сон... Но не тут-то было.

— Тоже не выспалась? — прозвучал рядом мягкий, бархатный голос, безжалостно выдергивая её из сладкой предсонной неги.

Аделину передернуло, будто от внезапного сквозняка. Она нехотя приоткрыла глаза, и яркий холодный свет салона больно ударил по зрачкам. «Блестяще, Олег. Просто гениальная догадка. И раз уж догадался — мог бы и помолчать», — ядовито пронеслось у неё в голове. Однако не хотелось ей еще до начала испытания набить себе врагов. Поэтому вслух она лишь томно, с театральным нажимом, зевнула:

— Ага... — этот звук был полон такой беспросветной усталости, что, казалось, должен был отбить у собеседника всякое желание продолжать.

Однако Шепс-младший лишь оживился. В его глазах вспыхнул тот самый знакомый, охотничий огонёк любопытства.

— Кстати, как тебе субботний выпуск? Смотрела? — его вопрос прозвучал обволакивающе и сладко, как ложка мёда. Сознание Аделины, затянутое вязкой паутиной недосыпа, на миг полностью отключило бдительность.

— Нет, я на свидании была с... — выпалила она автоматически и тут же замерла, словно наткнувшись в темноте на ледяную стену.

Сердце в груди совершило резкий, болезненный кульбит и упало куда-то в пятки. Жаркая волна хлынула к щекам, залив их густым румянцем, а через секунду отхлынула, оставив после себя лишь леденящую бледность и мурашки, побежавшие по спине. Сон как рукой сняло. Она сидела, ошеломленная собственной оплошностью, чувствуя, как предательские слова повисли в воздухе между ними, ядовитые и неопровержимые.

— Так... и с кем же? — Олег негромко протянул, и в уголках его губ заплясала ехидная, торжествующая искорка. Он откинулся на спинку кресла, приняв позу человека, приготовившегося слушать увлекательную историю. Поймал. Клетка захлопнулась — самолет уже набрал высоту, и знак «пристегните ремни» все еще горел неумолимым красным глазком. — Ну, продолжай, продолжай. Я весь во внимании.

Аделина тяжело дышала, будто только что пробежала стометровку. Её пальцы судорожно вцепились в подлокотники. Она металась в кресле, пытаясь найти хоть каплю спокойствия, и тут еще какое-то чадо сзади уперлось в её сиденье ногами. Мир ополчился против нее.

— Ты не должен был этого знать... — прошептала она, и в её голосе звучала настоящая, почти детская обида на саму себя, на его любопытство, на всю эту ситуацию.

— Ну, раз уж я услышал начало, так позволь узнать и конец, — Олег склонил голову набок, сделав большое, просящее глазами «жалко-собачье» лицо. — Клянусь честью медиума, это останется между нами. Наши маленькие секреты — они ведь самые крепкие, правда?

Аделина замолчала. Её взгляд устремился в иллюминатор, где под крылом самолета раскинулась Москва — игрушечная, залитая первым золотом утра, беспечная и далекая от её внутренней паники. В этой высоте, в этой оторванности от земли, рождалось странное чувство вседозволенности. Словно признаться здесь — все равно что крикнуть в бездну. Его слова о секрете, пахнущие интригой и тайным союзом, странным образом подействовали.

Она глубоко вдохнула, собираясь с духом, и выдохнула признание одним быстрым, отточенным предложением, словно сбрасывая с плеч тяжелый груз:

— Была на свидании. С Владом. Да, мы встречаемся.

Сказала — и будто перерезала невидимую нить, которая держала её в напряжении. Теперь это знал он. И в этой мысли была не только уязвимость, но и странное, щемящее облегчение.

Аделина резко отвернулась к окну, уткнувшись лбом в прохладное стекло. В груди колотилось, словно пойманная птица. Она замерла в ожидании, каждый нерв натянут, как струна, ловя малейший звук позади. Но там царила нарочитая тишина. Этот молчаливый Олег был страшнее любых его расспросов. Что он думает? Осуждает? Насмехается?

В последнее время она сама в себе замечала странные метаморфозы. Та самая ледяная броня равнодушия, что годами защищала ее сердце, дала трещину. Пропала привычная бесчувственность. Теперь мир проникал внутрь острыми и яркими красками: трепетное ожидание смс-ки, глупая улыбка при воспоминании о его смехе, беззащитная нежность, которая прорывалась наружу помимо воли. Сдерживать эту новую, теплую и пугающую энергию становилось все невозможнее.

И вот, в мутном отражении в стекле, за своей спиной, она увидела это. Олег не просто молчал. Он... ликовал. Его отражение расплылось в счастливой, до ушей, улыбке, обнажив все тридцать два зуба. Он потирал ладони с таким торжествующим видом, будто только что сорвал джекпот, и беззвучно, но очень выразительно шептал что-то вроде: «Да! Я знал! Я так и думал!»

И в этот миг с ее души свалился тот самый невидимый, давящий камень сомнений и страха. Не осуждение, не насмешка — а чистая, почти детская радость за нее. Теплая волна облегчения смыла остатки напряжения. Аделина медленно обернулась, чтобы увидеть эту улыбку не в искажении стекла, а настоящей, живой.

— Я очень рад за вас. Честно-пречестно, — его голос теперь звучал совсем иначе: теплый, бархатистый, полный искреннего участия. В нем не было и тени прежнего ехидства. — Еще с первых дней «Битвы» чувствовал, что между вами пробежала эта искра. Видно было невооруженным глазом.

Щеки Аделины, только-только вернувшие свой естественный цвет, снова вспыхнули густым румянцем. Это было смущение, но приятное, согревающее изнутри.

— Знаешь, Дель, — Олег продолжил, его взгляд стал задумчивым, — вы здорово друг на друга повлияли. Если вспомнить, какими колючими ежами вы оба были в первом выпуске... А сейчас — смотришь и радуешься. Вы словно расцвели оба. Похорошели не внешне, а вот здесь, — он легонько ткнул пальцем в область своего сердца.

Эти слова падали на душу, как целебный бальзам. После того как она и Влад начали встречаться, ночные сомнения часто навещали Аделину: «Не слишком ли скоро? Не повторю ли старых ошибок?». Она доверилась зову сердца и слепой вере в судьбу. И пока — ни капли сожаления. Слова Олега стали еще одним кирпичиком в фундаменте ее новой уверенности.

— Ты специально меня смущаешь, Олег? — Аделина потупила взгляд, играя складкой на своем свитере. Ей было непривычно и дико приятно слышать такие простые, но такие точные слова.

— Я лишь констатирую факт, — он пожал плечами, и в его глазах искрилась добродушная усмешка. — Вы дополняете друг друга. Как инь и ян. Это видно.

— Спасибо, — тихо выдохнула она. Потом, встретившись с ним взглядом, добавила с внезапной серьезностью: — Но, Олег... правда, пока это должен оставаться нашим секретом. Большим секретом.

Медиум не сказал ни слова в ответ. Он лишь поднес указательный палец к губам с театральной серьезностью, будто запечатывая их. Затем изобразил, как поворачивает воображаемый ключ в невидимом замочке, а после с размахом вышвыривает этот ключ в иллюминатор, в бескрайнее небо. Его выразительная мимика говорила красноречивее любых клятв.

Аделина рассмеялась — легким, счастливым смехом, которого давно от себя не слышала. На Шепса, при всей его любознательности, можно было положиться. И в этой высоте, среди облаков, их союз — ее с Владом и эта новая, дружеская поддержка — казался чем-то невероятно прочным и настоящим.
  ***
Ближе к вечеру, когда небо над городом начало окрашиваться в свинцовые, предгрозовые тона, пришел ее черед. Аделина шла на испытание второй, после Олега. Все время в гостиничном номере, в томительном ожидании, ее руки предательски дрожали — мелкая, неконтролируемая дрожь, будто внутри нее бился в панике пойманный мотылек. В груди бушевал настоящий ураган из страха и сомнений. Возникало дикое, парализующее ощущение, будто кто-то колдует против её сил. Голова раскалывалась от тупой, давящей боли, а в висках стучал навязчивый, предательский шепот: «Перестрахуйся. Позови Толика. Ты не справишься одна».

Но Аделина отчаянно гнала эту мысль прочь. Она верила в себя. В свои виденья. Пусть сейчас они молчали, пусть казались глухими и слепыми — она ехала на вызов, полагаясь лишь на них. Тогда, в момент решения, это не казалось таким страшным.

Когда машина доставила ее на место — тихий двор, сбившаяся в тревожную кучку группа людей, — реальность ударила с новой силой. Сердце забилось с такой бешеной частотой, что звон в ушах почти заглушил все остальные звуки. Ей удалось сдержать внешние проявления паники, заковать лицо в маску сосредоточенности, но цена была высока: она почти ничего не услышала из рассказа ведущего, Ильи, о потерпевших. Слова пролетали мимо, как пустые волны ветра. Сейчас ее личная катастрофа, эта внезапная внутренняя немота, затмевала любую другую беду.

Илья протянул ей фотографию в плотном черном конверте. Бумага была холодной и неестественно гладкой под пальцами. Аделина взяла ее, и внутри все оборвалось, провалилось в ледяную пустоту.

Ничего.
Абсолютная, звенящая тишина.

Ни единой вибрации, ни вспышки образа, ни шепота из потустороннего. Черный квадрат конверта стал символом ее собственной беспомощности. Жив человек или мертв? Конверт молчал. Мир мертвых, обычно такой навязчивый и говорящий, теперь лежал перед ней немым, глухим камнем. Снова. Точная копия прошлого провала. Ирония была горькой и злой: в обычные дни призраки могли навещать ее без приглашения и даже быстро надоедать, а сейчас, когда она так отчаянно взывала к ним, от них наступала мертвая тишина.

Паника поднялась из глубины живота, сжала горло, охватила все ее существо ледяным кольцом. Она чувствовала на себе десятки глаз — взгляды ведущего, полные ожидания и скрытой тревоги, и испуганно-надежные взгляды жителей. Они видели экстрасенса, замершего в странном ступоре, с побледневшим лицом и слишком широкими зрачками. Они не понимали, все ли в порядке, или этой знаменитой ясновидящей вот-вот станет плохо. А она и сама не знала ответа. Мозг отказывался работать, мысли рассыпались, как песок. Логика, анализ — все было перекрыто, будто кто-то выдернул шнур из розетки.

Горская сделала попытку взять себя в руки. Резко, с судорожным усилием, она выдохнула, пытаясь вытолкнуть из легких ком страха, и втянула в себя струю холодного вечернего воздуха. Получилось сдавленно, с хриплым, странным звуком, привлекшим еще больше внимания. Но получилось. Этот глоток холода, словно удар хлыста, ненадолго прочистил туман.

И тогда, стоя перед этими людьми, держа в руках немой черный конверт, чувствуя, как почва уходит из-под ног, Аделина приняла отчаянное решение. Если ее канал закрыт, нужно найти обходной путь. Даже если он рискованный и запретный.

Она медленно подняла взгляд, встречаясь с глазами Ильи, а затем обвела взглядом полные надежды лица родных.

— Мне... нужно остаться с этим конвертом наедине. Всего на несколько минут, — ее голос прозвучал тихо, но с неожиданной твердостью, рожденной на краю отчаяния. — И... попросите, пожалуйста, чтобы никто не входил и не подходил ко мне. Что бы вы ни услышали.

Дверь захлопнулась за ней с глухим стуком. Аделина прислонилась к холодной деревянной поверхности, чувствуя, как ее ладони, влажные от пота, оставляют на краске отпечатки. Дрожь, которую она сдерживала снаружи, теперь сотрясала ее изнутри, как в лихорадке. Она прислушалась. За дверью — приглушенный гул голосов, но шагов не слышно. Одна. Она осталась совсем одна в этой чужой, тихой комнате, где витал запах пыли и чужих жизней.

Сжав кулаки, чтобы остановить дрожь в пальцах, она зажмурилась. В памяти, сквозь панический туман, всплывали слова — резкие, чужие, зазубренные когда-то с отвращением и страхом. Шепот сорвался с ее губ, сначала сбивчивый, потом набирающий силу. Это была начитка, которую ей когда-то, со своей зловещей ухмылкой, передал Череватый. «На крайний случай», — говорил он тогда. Сейчас и был тот самый край.

За дверью люди перешептывались, обмениваясь тревожными взглядами. Манера ясновидящей изменилась: не было привычных пассов руками, прислушивания к тишине. Вместо этого — странный, монотонный шепот за закрытой дверью, от которого по коже бежали мурашки. Это было чуждо, темно и пугающе.

И вдруг внутри комнаты что-то лопнуло.

Не звук, а скорее вибрация, удар по барабанным перепонкам, который не слышат обычные уши, но чувствует каждая клетка экстрасенса. Воздух сгустился, стал тяжелым, запахло озоном после грозы и чем-то сладковато-гнилостным, будто забытые увядшие цветы. Аделину отбросило к стене невидимой волной, сбив дыхание.

Он материализовался не сразу — сначала как искажение в пространстве, дрожь в углу глаза, а затем обрел форму. Демон. Анатолий. Ирония била, как током: призраков она не видела, но эту сущность из иных слоев видела с пугающей, гиперреалистичной четкостью. Значит, блокировали только ее ясновидение? Словно кто-то хирургически вырезал именно этот дар, оставив все остальные каналы открытыми, не зная, что у Горской всегда есть выход.

Она с усилием повернула голову, и ее взгляд утонул в знакомой, жуткой улыбке. Кровавая пасть, растянутая в оскале, была карикатурно похожа на ухмылку самого Череватого — тот же вызов, та же древняя, нечеловеческая насмешка. Этот вид должен был парализовать страхом, но сейчас он вызывал лишь хрупкое, истерическое облегчение. Он пришел.

Бес поплыл к ней по воздуху, не касаясь пола. Его присутствие наполняло комнату, давило на виски.

— Здравствуй, красотка, — голос в ее голове не звучал. Он вскипал, как смола, обжигая изнутри. — Скучал. Никуда без моей милости?

— Толь, — ее собственный голос сорвался на хриплый шепот. — Не время для шуток. Помоги. Я нихуя не вижу. Ни-че-го. Пойми! — В последних словах прорвалась вся накопленная ярость и отчаяние. Она стиснула зубы, боясь, что за стеной услышат ее диалог с пустотой.

— Всякая работа имеет цену, — послышалось в ответ, и в воображаемом голосе зазвенела привычная, алчная нотка. Образы всплыли в ее сознании сами собой: острый нож на бледной коже, горький вкус дешевого спирта на языке, шелест купюр. Плата кровью, «святой водой» и деньгами.

— Блять, Толя, я умоляю! После! После испытания отдам все, что захочешь! — Она почти кричала внутри своей головы, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы бессилия. Снаружи же лишь слышался ее прерывистый, нервный шепот. Но аура ритуала, темная и густая, уже просачивалась сквозь стены, заставляя съемочную группу невольно отодвигаться подальше от запертой двери.

— Ладно... Хуй с тобой, уговорила, — будто бы нехотя, уступил голос в ее сознании. — Но слово — не воробей. Особенно твое. Держу за него.

И наконец дело началось. Как будто в ее замороженном, пустом внутреннем экране включили проектор. Толя не просто «рассказывал». Он показывал. В голову хлынули обрывочные, но четкие образы: лицо пострадавшего мужчины, ссора в машине, глухая лесная дорога, блеск разбитой бутылки под луной. Факты, детали, ощущения — демон считывал информацию из тканей реальности, к которым у нее сейчас не было доступа, и нашептывал ей, как суфлер из кромешной тьмы.

Работа пошла. Аделина, цепляясь за его подсказки, как утопающий за соломинку, начала выдавать информацию. Голос ее окреп, движения стали увереннее. Страх отступил, уступив место адреналину странного, нечистого союза.

Но на консилиуме победа уплыла к другому. И, странное дело, в глубине души она почувствовала не горечь, а облегчение. Плата ведь еще впереди. Анатолий, истощившись на подсказках, теперь лишь терпеливо ждал в уголке ее сознания, темный и ненасытный. Его услуги на испытании были оказаны. Теперь наступал черед ее части договора. И консилиум, где царили свои, жесткие законы, был для него закрыт — без свежей «подпитки» там ему было не удержаться.

***

Спустя три дня. Вечер на кладбище был тихим и сырым, пахло влажной землей, прелой листвой и холодным погостным воздухом. Они сидели у незнакомой могилы — выбранной по холодному расчету, как точка силы, как нейтральный портал. Но сейчас было не до чужих имен на потрескавшемся граните. Сейчас важнее было то, как снова, предательски и неумолимо, утекали силы Аделины.

И снова шепот в тишине. Одни и те же слова, тяжелые, как свинец, кружились на их устах. Начитка для пополнения энергии. Воздух вокруг них гудел, сгущался. Аделина чувствовала, как дрожь пробегает по телу — не та, что от страха, а странная, волнообразная, почти что блаженная. Она растворялась в этом ощущении, как в теплой ванне, ее сознание уплывало, а тело обмякло в крепких руках Владислава. Он держал ее, но в его объятиях не было ни страсти, ни нежности — только тревожная, почти отчаянная опека. Он видел, как тяжело ей. Как будто невидимый вампир высасывает из нее все: и блеск в глазах, и остроту дара, и самую волю к борьбе. Кто-то методично, жестоко пытался сместить ее с пьедестала, и это «кто-то» оставалось призраком.

Чернокнижник уже пытался выйти на след. Он вопрошал своих демонов, взывал к самым могущественным и темным. Ответ был туманным и пугающим: да, есть влияние. Сильное, направленное. Но на том, кто его творит, стоит защита такой мощи, что даже бесы не могут разглядеть очертаний. «Слепое пятно», — шипели они ему. «Дым и зеркала. Даже мы не видим». Эта беспомощность злила его, как никогда.

Адель таяла на глазах. За считанные месяцы из уверенной, колючей провидицы она превратилась в хрупкую тень. Ни он, ни толпы обожающих фанатов, ни огни «Битвы Сильнейших» — ничто не могло восполнить утекающий «ресурс». Радость от их любви и вера в будущее лишь на миг заполняли черные дыры в ее душе, но страх шептал: скоро и этого будет мало.

А когда Толя, выползший из тени после того испытания, пробормотал, что снова пришлось вмешаться, у Владислава сжалось все внутри. Снова. Его девочке снова сделали больно. Зависть, черная и липкая, пыталась стереть ее в порошок. Она держалась — ее сила духа поражала — но все имеет предел.

— Нет догадок, кто может быть этим воришкой? — его шепот сливался с шелестом сухих листьев под ногами. Голос был ровным, стальным, но внутри все переворачивалось и горело. Он чувствовал, как в его собственной связи с инфернальным миром шел сбой, как его демоны, обычно такие уверенные, теперь метались в тревоге.

— Совсем нет, — голос Аделины был хриплым от усталости. Она вцепилась пальцами в собственные волосы, давя на виски, будто силой пытаясь выдавить из памяти образ. — Есть... чувство дежавю. Будто я его знаю. Но лицо размыто. Имя на кончике языка, а сказать не могу. Пустота.

— Хорошо скрывается, тварь, — сквозь зубы выдохнул Влад. Но тут же, смягчившись, обернулся к ней. Паника — его личная паника — не должна была до нее дотронуться. — Но ты не волнуйся. Мы его найдем. И он заплатит за все.

Он подтянул ее к себе, крепко обнял за плечи, чувствуя, как тонко и хрупко ее тело под толстым свитером. Его губы коснулись макушки, вобрав в себя сладкий, знакомый аромат ее волос — единственное, что пока оставалось неизменным. — Сейчас тебе лучше? Хоть что-то вернулось?

— Частично, — она прикрыла глаза, прислушиваясь к внутреннему миру. — Духи... я слышу их шепот. Но будто сквозь толщу воды. Все глухо, неразборчиво. Как плохая связь.

— В машине расскажу тебе один ритуал. Не сильный. Он поможет улучшить результат, — сказал Влад, и в его глазах мелькнула тень. — Для чего-то большего ты сейчас слишком слаба. Может быть... обратный удар.

Он резко, почти инстинктивно, огляделся вокруг. Ветер, до этого едва колышущий ветки, вдруг рванул с новой силой, завыв в ветвях старых елей. Влад опустил взгляд на землю у их ног, и его лицо на мгновение стало каменным, будто он что-то увидел или почувствовал — то, что было недоступно ей. Не раздумывая, он сжал ее ладонь в своей так крепко, что кости хрустнули, и быстрым, решительным шагом потянул за собой к тропинке.

— Пойдем. Быстро. Ветер ужасный поднимается.

Его голос был тихим, но в нем звучала команда, рожденная не тревогой, а знанием. Что его напугало? Что он увидел в промерзлой земле или в порыве внезапного ветра? Спрашивать Аделина не стала. Она лишь доверчиво, почти автоматически, ускорила шаг, чувствуя, как ледяные пальцы страха снова смыкаются у нее на горле, а спасение — лишь в тепле его руки, ведущей ее прочь из этого внезапно ставшего враждебным сумрака.

***

Слава богу, на съемках никто ничего не заметил. Ну, или так хотелось верить Аделине, сидевшей с каменным лицом на консилиуме. Слава богу, операторы приняли ее бледность и момент задержки за творческие муки, а не за парализующую панику. Слава богу, звукорежиссер не уловил тот странный, прерывистый шепот за закрытой дверью.

Когда началось оценивание, баллы ей ставили щедро. Высокие цифры вспыхивали на табло, и в груди Аделины теплилась слабая искорка облегчения. Маска сработала. Ее игра удалась.

Но затем слово взял Артем Краснов. Он поставил девятку — оценка более чем достойная. Однако его голос, обычно такой ровный и уверенный, прозвучал с нехарактерной, чуть натянутой интонацией.

— Видно было, как Аделине было нелегко на этом испытании, — произнес он, и его взгляд, тяжелый и аналитический, на миг задержался на ней. — Но справилась она великолепно, несмотря на некоторые... неточности в трактовке истории с проклятым домом.

Воздух в студии, казалось, наэлектризовался. Это была не просто оценка. Это был выстрел в тишине. Он видел. Видел не результат, а процесс. Видел ее борьбу.

— С чего ты взял, что ей было тяжело? — тут же парировала Виктория, ее брови удивленно поползли вверх. — Аделина совершенно спокойно проходила испытание, давала информацию размеренно. Ничего необычного я не заметила.

И в этом была горькая правда. Для внешнего наблюдателя — все шло по плану. Но Краснов, со своей вампирской, почти хищной проницательностью, уловил то, что скрывалось за фасадом: микрозадержку перед ответом, чуть слишком глубокий вдох, тень в глазах, когда она брала в руки тот черный конверт. Он знал, что есть подвох. Его комментарий был не похвалой, а зондом, осторожно вскрывающим защитный слой.

И потом — он замолчал. Больше ни слова. Улыбка, с которой он выслушал возражение Вики, казалась Аделине самой фальшивой вещью на свете. Она не достигла его глаз, которые оставались холодными и расчетливыми. Что скрывалось за этой маской показной доброты и признания? Сочувствие? Или... знание истинной причины ее слабости?

Аделина почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Она должна была ответить. Закрыть тему. Сбить со следа.

— Спасибо всем за высокие оценки, — ее собственный голос прозвучал удивительно гладко, почти тепло. — Я правда очень старалась, вложила в работу все, как всегда. И хочу сказать... — она сделала паузу, встречаясь взглядом с Красновым, — что испытание я прошла ровно так, как прохожу обычно. Никакого особо нестандартного труда мне это не стоило.

Это была наглая, отчаянная ложь. И она была брошена именно ему. Прямой вызов. «Попробуй, докажи. Скажи что-нибудь. Извинись. Или признайся» — кричало в ней каждое слово. Сердце колотилось так, что она боялась, его стук услышат микрофоны.

Но Артем лишь медленно, почти томно, поджал губы. В уголках его рта заплясала легкая, едва уловимая усмешка — недобрая, знающая. Он опустил глаза и принялся вертеть в длинных пальцах фотографию Аделины. Он рассматривал его так внимательно, так отстраненно, будто изучал карту местности, а не лицо коллеги. Крутил, вертел, ловил отблеск студийного света на глянце.

Он ничего не сказал. Просто ждал, пока ведущий не объявит о следующем участнике. И это молчание было громче любых обвинений. Оно висело в воздухе тяжелым, невысказанным вопросом, от которого у Аделины похолодели пальцы. Он что-то знал. И игра набирала обороты.