Глава 1. Мальчик, чей вес в мире равен перу.
"Эх, если так смотреть... моя жизнь ничем не отличается. День за днём — одно и то же. Просыпаюсь, умываюсь, ем, иду в школу. Прихожу домой — и всё по кругу. Скука. Бессмысленность. Пустота.
Я ничем не лучше, но и ничем не хуже. Просто... я — никто.
Может, когда-нибудь это закончится. Может, даже скоро.
И, может... именно тогда всё и начнётся."
С такими мыслями и жил Алин, обычный пацан, который не знал, что его вес в мире равен перу.
Ему было семь лет, когда семья переехала. Из маленькой деревни, где утро пахло свежей травой и дымом из печей, они двинулись на окраину большого города. Здесь, среди бесконечных строек и разбитого асфальта, их старенький деревянный дом с простенькой верандой выглядел как вырванный из прошлого. Мать упрямо сажала помидоры на грядках, что странно выделялись среди чужих палисадников с пластиковыми гномами. Отец привёз с собой немного скота, и теперь за домом слышалось непривычное мычание коров, а в воздухе витал лёгкий запах навоза, резко контрастирующий с городской вонью.
Алин не знал бедности, но узнал отвращение — к этому миру, где из крана текла ржавая вода, а старенький телевизор ловил всего два канала. В семье было пятеро детей. Мать заботилась, отец просто существовал где-то на периферии его мира, изредка появляясь с усталым лицом. Ссоры родителей Алин привык не слышать. Это были не его войны.
Когда-то он был живым, но с возрастом внутри будто что-то угасло. Дни слипались, как страницы в намокшей книге. Радость выцвела. Он не помнил, когда в последний раз смеялся не из вежливости. Его ругали за невыполненные поручения, но он лишь "зависал" с пустым взглядом, словно жил не здесь, а где-то ещё.
Его спасением стала крыша сарая — тайное убежище. Там, около одиннадцати лет, старший брат впервые показал ему старые комиксы и аниме на тусклом экране телефона. Именно здесь Алин увидел истории о героях — сильных, отважных, настоящих. Эти сюжеты зажгли в нём пламя: жажду приключений, надежду на другой мир. Он пропадал днями напролёт, зачитываясь. Мать ругала. Отец — наказывал. Но Алин возвращался туда — в ту вселенную, где он был не "Алин-из-деревни", а кем-то, кому было предназначено большее.
Школа была для него лишь пустым коридором. Уроки — монотонное жужжание. Он не слушал. Не общался. Он стыдился своих ботинок, пахнущих сеном, и одежды от брата. Прятался за партой, учился сливаться с обоями, мечтая исчезнуть. Он не искал друзей, боясь, что его деревенский уклад выдаст его, и он снова почувствует себя чужим.
Иногда, лёжа в темноте своей комнаты, Алин шептал:
«А вдруг я умру и попаду в другой мир?.. Где я — не просто Алин, а избранный. Герой. Кто-то, кого ждёт настоящая судьба».
Пусть такие мысли и пугали, в них была доля утешения. Он не боялся конца. Он боялся, что так и не начнёт жить.
Однажды, в разгар жаркого лета, Алин проснулся от необъяснимой слабости и тягучей боли, разливавшейся по всему телу. Горло першило, голова гудела. Сначала подумал — простуда. Но с каждым днём становилось только хуже. Он перестал выходить на улицу. Потом — вставать.
Мать приносила воду, её лицо было нахмуренным, но заботливым. Отец ворчал у дверей:
— Хватит валяться. Притворяется, лишь бы не работать.
Но однажды он сказал это не себе, а вслух. И тут же замолчал, словно захлебнулся собственными словами. Алин посмотрел на него. В его взгляде было что-то чужое, отрешенное. Отец ушёл, не хлопнув дверью, его шаги были тяжелыми.
Когда высокая температура перестала спадать, и Алин уже не мог подняться, родители отвезли его в городскую больницу. В палате, слушая монотонный стук капельницы, Алин упрямо цеплялся за мысль:
«Пара недель — и домой. Я хочу вернуться на крышу, дочитать начатое».
Он был уверен, что это лишь временное испытание, неприятная задержка на пути к его книгам.
Но прошла неделя. Потом другая.
И вдруг — врач. Его взгляд был пуст и отстранён. Тихие, обжигающие слова прозвучали, словно приговор:
— Слишком поздно. Болезнь запущенная. Надежды почти нет.
Мать, сотрясаясь от беззвучных рыданий, бросилась к Алину, обняв его так крепко, словно хотела защитить от самой смерти. Отец стоял позади, молча, его плечи подрагивали. Он смотрел в пол, кулаки были сжаты, а в голове эхом отдавалось его же "Притворяется...". Вина давила на него сильнее любого груза.
Алин же не понимал. Он смотрел на их заплаканные лица и спросил:
— Мама, что случилось?
Она посмотрела ему в глаза и, дрожащим голосом, полным невыносимой боли, прошептала:
— Тебе... осталось недолго, сынок.
Мир замер. Всё вокруг будто исчезло. В голове Алина вспыхнули десятки мыслей: «Может, кто-то умер? Это шутка? Это не со мной...»
Но потом он осознал. Это было про него. Он — умирает.
Подростковый страх на мгновение сковал его. Но глубоко внутри, под этой внешней маской испуга, шевельнулось странное чувство. Не радость. Не облегчение. А предвкушение. То самое, о чем он мечтал.
«Может, всё-таки... это мой шанс? Как в тех историях. После смерти — другой мир...»
Он не подавал виду. Родителям казалось, что он страдает. Но внутри у него горело пламя — как тогда, когда он смотрел на героев с тусклого экрана. Он не боялся умирать. Он боялся, что его героическая смерть не будет героической.
Но дни шли. И становилось только хуже. Каждый день сопровождался болью — жгучей, ломящей, истощающей. Тело стало чужим, непослушным. Он уже с трудом поднимал руку, не мог сидеть. Родители приходили каждый день, но ненадолго — мать в слезах, отец молчаливый, всё больше терявший себя в своём горе.
Наконец, в один из вечеров, когда стрелки часов приближались к десяти, Алин почувствовал, что всё подходит к концу. Воздуха стало не хватать. Дыхание сбивалось. Сердце билось всё медленнее. Он не мог произнести ни слова.
И тогда, в абсолютной тишине, с последним, почти незаметным вздохом, он отпустил всё.