Глава 2. Освобождение и другие берега.
Он умер.
С последним, почти незаметным вздохом, Алин отпустил всё. Наступила тишина — не та, что бывает ночью в пустой комнате, а безмолвие, в котором растворились боль и страх. Затем пришла лёгкость — такая всеобъемлющая, будто с него сняли груз, что он таскал всю свою нудную жизнь.
Он открыл глаза.
И увидел себя. Там, на больничной койке, лежал бледный мальчик с закрытыми глазами. Рука безвольно свисала, капельница всё ещё капала, но уже в пустоту. Это было его тело, но уже не его. Он почувствовал отстранённость, будто смотрел старый фильм, который больше не интересовал. Попытался уйти, но что-то не давало — невидимая, но крепкая нить удерживала его рядом. Он был привязан к своему земному концу.
В палату вошла медсестра. Она подошла, посмотрела пульс, тяжело вздохнула.
— Отмучился, — тихо сказала она, и в её голосе Алин уловил лишь усталость, привычную к таким моментам. Медсестра накрыла тело простынёй.
Потом пришли родители. Мать, сотрясаясь от беззвучных рыданий, опустилась на стул, закрыв лицо. Отец стоял молча, его плечи подрагивали, а кулаки были сжаты. Алин смотрел на их горе, но внутри не чувствовал привычной тоски. Было лишь странное спокойствие. Это было прощание с их горем, а не с ним самим. Он смотрел, как они уезжают, слышал обрывки фраз о тратах, о крематории. Это было обыденно, грубо, и лишь подтверждало его правоту: этот мир был слишком приземлён, чтобы понять его мечты.
И вот он уже в крематории. Его тело исчезает за металлическими дверями, превращаясь в прах. И вместе с этим нить, что держала его, оборвалась.
Теперь он был свободен.
Но что за свобода? Он ожидал либо рай, либо ад. Или, как в любимых историях, сразу перерождение в новом мире. А получил... это.
«Что это? — промелькнуло в его не-сознании. — Я призрак? Снова невидим. Снова ничего не могу изменить. Я думал, смерть — это конец рутины, а не её новое начало. Это ещё одна форма скуки, ещё одна печать. Неужели я снова заперт в мире, который ненавижу?»
Он летел над городом, над больницей, над домом, над бесконечными стройками и свалками. Смотрел сверху на мир, что когда-то был его тюрьмой. Возвращался домой. Слушал знакомые голоса, но они звучали далёким, почти безразличным эхом. Родные грустили, но жизнь продолжалась. Потихоньку. Как будто без него можно. Этот мир не остановился, не заметил его ухода. Он не оставил здесь следа, потому что и не хотел его оставлять.
Он бродил по улицам, заходил в знакомые переулки, словно стараясь убедиться, что он действительно оторвался. Часто оказывался возле школы. Наблюдал за бывшими одноклассниками. Они смеялись, уткнувшись в телефоны. Алин видел, что там больше нет его имени. Его последнее наивное сообщение, где он просил не забывать его, давно утонуло в потоке мемов. Боли от этого не было. Было лишь подтверждение: этот мир не был его, и он не был этим миром. Он был слишком скучен, слишком обыден.
Дни тянулись, теперь уже для него, невидимого. Почти тридцать дней он был этим "нигде", этим "никем", просто ждал. Бродил по улицам, смотрел, как братья дерутся, сёстры смеются, мать у плиты. Всё, как раньше. Только его больше нет. Он — лишь отсутствующее место, пробел в их жизни. И это было правильно.
Наконец, он поднялся на крышу своего дома. Это было его тайное убежище, его последний бастион. Здесь, среди потрескавшихся листов шифера, когда-то зародились его мечты о героизме, его жажда другого мира. Он сел, смотрел на вечернее небо, на равнодушные звёзды над городом. Он не чувствовал тоски. Он чувствовал финальное отторжение к этому миру.
И в этот момент небо разорвалось. Прямо над ним — огромная трещина, пульсирующая светом. Из неё вырвались корни. Живые. Толстые, как стволы вековых дубов. Они скрутились в небе, извиваясь, и один из них резко потянулся к нему.
Алин не закричал. Не испугался. Его не-сердце переполнилось ожиданием. Он просто полетел — вверх, в разрыв, в неизвестность.
Прочь от мира, который его не принял. Навстречу миру, который, возможно, ждал своего героя.