ПРОЛОГ
Он знал, кем являлся и кем хотел бы стать.
Канаэ смотрел в окно и думал о том, что не давало ему покоя всю его жизнь с момента осознания себя, как личности. Он знал, что он потерял, что имел и чего не мог достичь. Но недостижимое не травило его душу, в отличие от привычных ему вещей.
Она была его спутником и его тенью, его душой и его шансом не сойти с ума. Ненависть, плотно окутавшая сердце и душу, проникшая глубже, чем кто- либо мог подумать. Порой ему казалось, что она пожирает его заживо, но затем он вновь и вновь заталкивал ее поглубже, давая время для роста.
Истории, которые он знал и которые слышал, были подобны старому любимому пальто - ты видишь его, ты лелеешь его и постоянно смотришь на него, но уже никогда не наденешь ввиду его потрепанности. Его прошлое было старым пальто и он любил его, зная, что именно прошлое принадлежало ему, было частью его личности. В отличие от множества тех вещей, на чем он вырос и что никогда не принадлежало ему по- настоящему. История же, что окутывала его сейчас, была сродни новой куртке или плащу - тебе дали вещь, заставили принять и осознать факт того, что эта вещь твоя, но она никогда не принадлежала ему, не была им. У его прошлого был старый, чуть горький запах, его же настоящее блестело и сияло, но казалось чужим, словно насильно втиснули в эту куртку, заставив признать очевидное.
Но ненависть была всегда, и это было его рычагом движения и возможностью стать другим. Канаэ думал, что в моменты полного одиночества он мог посмотреть в зеркало, и отражение подмигивало ему правым глазом, намекая на то, что не все еще потеряно и где- то за горизонтом был другой мир. Для него.
Он закурил, продолжая смотреть в окно, на ясное небо, слегка подернутое тучами и думая о своих ограниченных желаниях. Он не считал курение привычкой - лишь побочным эффектом вращения в системе, отдельные части которой он ненавидел всей душой. Эта система функционировала так исправно, что временами Канаэ думал о намеренных поломках, которые не мог создать. Система жила, и пусть он был лишь винтиком огромного механизма, который вкрутили умелые руки правительства, Канаэ знал, что в его руке оставались и собственные шурупы, которые ему предстояло загнать для улучшения. Он знал, что ему дали в обмен на его верность, и ради чего он жил и продолжал создавать свой образ - ради того, чтобы никто не знал, насколько ужасным он был внутри и каким отвратительным видел свое лицо.
Если бы кто- то сказал ему, что его жизнь зиждется на одном лишь отвратительном желании уничтожения, которую взрастила ненависть, Канаэ бы не стал отрицать очевидного. Но они сами вкрутили бракованный винт, пригрели змею в своей же обители, запретив ей кусаться. Он не забыл, как это делается, но он умел ждать, ведь порой ему было доступно лишь это. Канаэ чувствовал любовь к тем, кто дал ему возможность жизнь, и ощущал скользкие лапы такой знакомой ненависти к тем, кто забрал у него все. Порой он думал, что возможно, ему вообще не стоило жить, чем вести жизнь, полную лишений и будучи проклятым
Система ломается изнутри, когда часть механизма перестает работать. Часть, которую составлял он, всегда была бракованной, но продолжала исполнять отведенную ей роль до тех пор, пока считала это необходимым и пока могла. Но это не могло длиться вечно или же просто долго - значение слова «долго» было для него не таким, как для других людей, и рассуждения его были не такими, как у тех, кто его окружал. Поначалу он боялся, затем - смирился. А затем стал тем, кем его хотели видеть. Канаэ боялся, что однажды он не сможет исполнить отведенную ему роль, или же не сможет достичь своей цели,
Но настоящая его история продолжала пылиться в дальнем шкафу вместе с придушенной на время ненавистью, а он ждал и работал, как полагалось.
«Я потерплю. Я найду способ уничтожить эту гниль - внутри и снаружи меня»
- Джер Риккерт.
Канаэ не смотрел на того, кто обратился к нему, делая намеренно безучастное лицо. Это было нормой для того Канаэ, что носил блестящую куртку и продолжал функционировать как элемент системы. Здесь ему позволялось выходить за рамки и вести себя так, как он считал нужным, ведь никто не хотел быть укушенным ядовитой змеей. Иногда ему это нравилось, иногда вызывало тоску - но он смирился, как и со всем, что окружало его последние пятнадцать лет. Тот Канаэ, который любил пыль старых книг, скрип ручки по бумаге и ужасно боялся самого себя, пропал, был заперт где- то за обратной стороной высокого резного зеркала его души, и время от времени стучал кулаками по поверхности. Но этот Канаэ - холодный, с металлическим блеском глаз - все еще мог держать зеркало целым.
- Джер Риккерт, вас вызывает лэсау Кронзе.
Канаэ смотрел в окно, докуривая сигарету. Над острыми шпилями Тюраксьена занимался рассвет, и его яркие лучи жадно облизывали крыши самых высоких зданий, как и вчера, и днем ранее, и за несколько дней до этого последние пятнадцать осознанных лет.
Начинался новый день, и новые обещания самому себе тисками сжимали сердце Канаэ. Последние пятнадцать лет выглядели, как колесо, что заставляло его бегать в одном и том же ритме, и порой он чувствовал себя таким измотанным, запутавшимся и потерянным, что только надежда следующего дня не давала ему заснуть вечным сном.
Змея зашевелилась, оскалив острые зубы, и Канаэ протяжно вздохнул, вкручивая сигарету в пепельницу, а вместе с ней - и надежду, которая постепенно начинала загасать. Он собирал все части того Канаэ, которого хотели видеть, и надеялся, что не развалится до того момента, как сможет показать миру это.
«Я начну кусаться только тогда, когда осознаю всю тяжесть этого момента и невозможность возврата. Я отравлю их тогда, когда меня вынудят, и сломаю систему тогда, когда посчитаю нужным. Но ни днем ранее»