4 часть.
Аэропорт Инчхон.
Утро встретило меня холодным светом и давящей тишиной, несмотря на шум толпы. Я стоял у терминала, окруженный семьей, друзьями — все пришли проводить. Но среди них был только один человек, ради чьего присутствия мое сердце билось чаще.
Феликс.
Он стоял немного в стороне, в своем потрепанном худи, которое я когда-то забыл у него дома и так и не забрал. Его пальцы нервно теребили край рукава, а глаза — Боже, эти глаза — светились неестественным блеском, будто он изо всех сил сдерживал то, что могло вырваться наружу.
Я обнял всех по очереди — коротко, одноруко, с натянутой улыбкой. Но когда очередь дошла до него...
Я не смог сдержаться.
Одной рукой я притянул его за талию, почувствовав, как он вздрогнул от внезапной близости. Другой запустил пальцы в его мягкие волосы — все такие же пушистые, как я помню — и прижал к себе так сильно, будто пытался впитать его тепло в память на годы вперед.
— Еще встретимся, малыш, — прошептал я ему в висок, вдыхая знакомый запах его шампуня.
Он фыркнул, но руки его сжались на моей спине так отчаянно, что стало трудно дышать.
— Какой я тебе малыш, Хён? Что ты несешь? — голос его дрожал, но он все равно умудрялся шутить. — Конечно встретимся. Приезжай на каникулы. Я буду писать. Буду ждать.
— Хорошо, — я едва выдавил из себя это слово, чувствуя, как что-то тяжелое и горячее подкатывает к горлу.
Когда я отпустил его, то не удержался — взял его лицо в ладони, в последний раз, и заглянул в глаза.
Карие. Всегда такие живые, даже когда грустные. С золотыми искорками вокруг зрачков — как будто кто-то рассыпал в них солнечные блики. Сейчас они блестят неестественно, и я знаю почему. Он ненавидит плакать при людях. Но для меня... для меня он всегда был открытой книгой.
Я медленно развернулся и ушел.
Не оглянулся.
Не смог бы.
---
2 года спустя. Бостон, 3:47 ночи.
Я сидел в пустой больничной библиотеке, уткнувшись в учебник по топографической анатомии. Глаза слипались, пальцы немели от бесконечных конспектов, а в голове стоял непрекращающийся гул от недосыпа.
Два года.
Два года с тех пор, как я последний раз видел его.
Первое время мы переписывались каждый день. Потом — раз в неделю. Потом...
Потом он перестал отвечать.
Я понимал почему.
Я действительно стал пропадать. Не отвечал на сообщения по неделям, срывал запланированные звонки, так и не приехал ни на одни каникулы. Но он должен был понять — я не игнорил его специально. Просто...
Просто я падал без сил после 36-часовых смен. Просто иногда засыпал с телефоном в руках, так и не набрав его номер. Просто боялся услышать его голос, потому что знал — после этого сорвусь и куплю билет в Сеул, бросив все.
А теперь он меня заблокировал.
Я закрыл учебник и потянулся к телефону, снова открыв наш последний диалог:
Феликс:"Ты вообще еще жив?"
Я:"Ликс, прости, у нас был экзамен, я..."
Феликс: "Все понятно. Удачи тебе, доктор."
Больше ничего.
Я откинулся на спинку стула, закрыв глаза.
Он обиделся. По-настоящему. И я не виню его.
Но что я мог сделать? Объяснить, что каждый раз, когда я закрываю глаза, то вижу его? Что единственная причина, по которой я терплю этот ад — мысль о том, что когда-нибудь я вернусь настоящим хирургом? Что тогда, может быть, у меня хватит смелости сказать ему то, что не сказал тогда, на яхте?
Я вспомнил его слова, сказанные так давно:
"Хочу помогать хирургу спасать жизни. Буду просто ассистентом."
Вот черт.
Я резко встал, отправив стул грохотом на пол. Дежурный библиотекарь недовольно посмотрел в мою сторону, но мне было все равно.
--
576 слов.