часть 28
а когда она вернулась, пахнущая цитрусами и теплом, он уже ждал её в постели, приглушив свет. они легли, и он, как и в прошлую ночь, притянул её к себе, чтобы она устроилась головой у него на груди. тишина была абсолютной, тёплой и наполненной. мир за стенами снова перестал существовать. сузившись до размеров их кровати, до ритма двух сердец и запаха цветов, которые стали ещё одним, немым обещанием в их общей, только начавшейся истории
прошло примерно полторы недели из их уединённого «отпуска». время текло медовой, густой рекой, состоявшей из совместных завтраков, работы сони над дипломом, ночных сессий никиты на студии и тихих вечеров, когда мир снова сужался до размеров их кровати. но на горизонте уже маячило возвращение привычного шума: через пару дней оля, егор и артём должны были вернуться из минска, привезя с собой свой звонкий, бесцеремонный и такой родной хаос
сегодня утром никита, как часто бывало, уехал на студию — доделывать тот самый трек. ближе к обеду, закончив главу диплома, соня не выдержала и поехала к нему. они провели там остаток дня: она сидела в углу на старом кожаном диване с книгой, а он, накинув наушники на шею, что-то жарко обсуждал с ильёй, показывая на экране волны звуковой дорожки. она ловила его взгляд через комнату, и он в ответ подмигивал
вышли они поздно, когда город уже погрузился в вечерние огни. на часах было 22:30. быстро добежав под моросящим дождём до машины, они сорвались с места, будто убегая от надвигающегося конца их безмятежности
подъезжая к дому, никита взглянул на неё, и в его глазах, отражающих свет фонарей, снова вспыхнул тот самый, знакомый ей огонёк — тёмный, горячий, полный немого обещания. он резко припарковался, выскочил, оббежал капот и распахнул ей дверь ещё до того, как она успела взяться за ручку
но он не просто помог ей выйти. в следующее мгновение его руки обхватили её за талию, и он легко, почти без усилий, закинул её себе на плечо, как мешок с драгоценностями. соня вскрикнула от неожиданности и забила в его спину кулачками, но смех выдавал её
— никита, идиот, пусти!
— ни за что, — только и сказал он, неся её к подъезду
лифт. снова этот медный лифт-свидетель. внутри он наконец опустил её на ноги, но не отпустил. из-за разницы в росте ему пришлось немного склониться, чтобы заправить выбившуюся из её небрежного пучка прядь волос за ухо. его пальцы задержались на её щеке. соня, смущённая и взволнованная, на секунду отвела взгляд в сторону
этого было достаточно. он воспользовался её секундной невнимательностью. его губы накрыли её — властно, страстно, без прелюдий. это был поцелуй-заявление, поцелуй-напоминание о том, что происходит, когда их остаётся только двое. её руки вцепились в его куртку, и она ответила с той же силой, забыв про лифт, про этажи, про всё
но лифт, равнодушный к их страсти, мягко дёрнулся и остановился. двери со скрипом разъехались. никита оборвал поцелуй, схватил её за руку и почти вытащил в коридор. у двери он действовал с лихорадочной скоростью: ключ, поворот, толчок. ключи полетели куда-то на тумбочку в прихожей, куртки были сброшены на пол одним движением
он развернул её и, сделав два шага вперёд, прижал к стене в прихожей, поставив руки по бокам от её головы, загораживая собой весь мир. его дыхание было горячим и частым, взгляд — тяжёлым, непроницаемым, но соня читала в нём всё. весь накопившийся за день голод, всю тревогу перед грядущими переменами, всё желание ухватиться за последние мгновения этой волшебной изоляции
она смотрела ему в глаза, и её собственное дыхание сбилось. прекрасное, томительное предвкушение пробежало по коже мурашками. она прекрасно понимала, к чему клонит парень. и всем своим существом была готова последовать за ним. в эту последнюю, перед возвращением шума, бесшабашную ночь
никита продолжил начатое в лифте. его губы, оторвавшись от её губ, переместились на шею, оставляя влажные, горячие следы, которые заставляли соню вздрагивать и глубже вжиматься в стену. каждый поцелуй, каждый легкий укус был будто клятвой, подписанной на её коже
спустя какое-то время ему стало тесно в рамках этих ласк. его пальцы, всё ещё опирающиеся о стену, дрогнули, а потом одна рука опустилась к первой пуговице на её рубашке. он расстегнул её медленно, с тихим щелчком, который прозвучал в тишине прихожей громче любого слова. затем — следующую. и ещё одну
ткань расступилась, обнажив сначала ключицы, потом плечи. он отвёл губы от её шеи, чтобы внимательно, с почти благоговейным голодом, рассмотреть открывшуюся кожу. его взгляд был осязаем, как прикосновение. потом его губы опустились на вырез, на косточку ключицы, на нежную впадинку у основания горла. он целовал, водил кончиком носа, дышал жаром на каждый новый обнажённый сантиметр, будто запоминая её на вкус
затем он стянул рубашку с её плеч, и она, шурша, сползла по рукам и упала на пол, присоединившись к курткам. соня стояла перед ним в одном только тонком кружевном белье, и её грудь, едва прикрытая тканью, высоко вздымалась от частого дыхания
это зрелище свело его с ума. в его глазах вспыхнул тот самый, дикий, неконтролируемый огонь. он хрипло выдохнул, и его руки снова нашли её талию, но теперь уже не для того, чтобы прижать к стене. он хотел большего. ближе. глубже
но соня, поймав его взгляд, взяла инициативу в свои руки. она мягко отстранила его, взяла за руку и, не отпуская, повела в спальню. их убежище. их последний бастион
там, в полумраке, освещённом лишь светом с улицы, шоу продолжилось. теперь уже её пальцы потянулись к его футболке, стягивая её через голову, обнажая твёрдый рельеф его торса. его джинсы и её юбка упали на пол почти одновременно, в беспорядочной, торопливой куче. осталось только тонкое кружево и бархатная темнота, скрывающая самое сокровенное
они упали на кровать, и в следующий миг его тело накрыло её, тяжелое, горячее, не оставляющее выбора. его губы снова нашли её губы, его руки исследовали каждый изгиб, а её ноги обвились вокруг его бёдер, притягивая его ближе, требуя завершения
и тогда, когда напряжение достигло пика, когда тишину комнаты разорвал первый, сдавленный, хриплый вопль сони — не от боли, а от невыносимого, стремительного натиска удовольствия, — всё началось. горячая молодая кровь заструилась в жилах быстрее, дыхание сплелось в один неровный ритм, а мир окончательно сузился до точки их соединения. это была яростная, отчаянная, прекрасная битва за последние капли их уединения, где не было места нежности, а была только всепоглощающая, животная страсть, обещавшая сжечь дотла всё, кроме них самих