Сумерки. Рассвет вечности.

Тишина в кабинете Карлайла была гулкой, насыщенной болью и немым ожиданием. Хлоя стояла у кушетки, глядя на неподвижное тело сестры. Белла лежала, уже омытая от следов родов и крови. Хлоя с нежностью, граничащей с отчаянием, вытерла ее холодную кожу, осторожно переодела в простое платье – что-то из гардероба Элис, нарочито человеческое, обыденное. Казалось кощунством облачать мертвое тело, но Карлайл был непреклонен: яд действовал. Медленно, мучительно медленно, но действовал. Не было пульса, дыхания, тепла – только абсолютная, пугающая неподвижность. Но под кожей, в самых глубинах клеток, бушевал адский процесс перестройки. Иногда, в полной тишине, казалось, слышался едва уловимый, сухой треск – кости, перестраивающиеся для новой, нечеловеческой силы. Или это лишь игра напряженного воображения? Надежда цеплялась за эти призрачные звуки.

Хлоя поправила прядь волос на лбу сестры. Лицо Беллы, даже в смерти (или в этом странном состоянии), сохраняло следы былой красоты, теперь отточенной до мраморного совершенства скорбью.
– Держись, сестренка, – прошептала Хлоя, голос сорвался. – Возвращайся к нам. Ради нее. Ради него. Ради меня.

Она вышла из кабинета, тихо прикрыв дверь. В гостиной царила напряженная тишина, нарушаемая лишь тихим кряхтением. Эдвард стоял у окна, его профиль был высечен из камня скорби. Он не сводил безучастного взгляда с леса, но в руках у него, прижатая к груди с почти болезненной нежностью, была Ренесми. Девочка, за две невероятных дня превратившаяся из новорожденной в существо, похожее на девятимесячного младенца, мирно жевала свой крошечный кулачок. Ее карие глаза, огромные и понимающие, смотрели на мир с безмятежным любопытством.

Хлоя подошла к Эдварду. Он вздрогнул, словно очнувшись, и встретил ее взгляд. В его золотых глазах была бездна боли, но и глубокая усталость.
– Дай мне, – мягко сказала Хлоя, протягивая руки. – Я с ней посижу.

Эдвард колебался лишь мгновение, потом с глухим стоном облегчения передал теплый сверток. Его пальцы дрожали, когда он отпускал дочь.
– Спасибо, – прошептал он хрипло и, не глядя ни на кого, словно призрак, направился в свою комнату – комнату, которую он делил с Беллой, и где теперь царила лишь смертельная тишина.

Хлоя прижала Ренесми к себе, ощущая странное тепло малышки, столь нехарактерное для их холодного мира. Эммет тут же был рядом, как всегда. Его огромная рука легла ей на пояс, а другой он осторожно коснулся крошечной ножки племянницы.
– Сильна, как папа, – пробормотал он с тенью привычной бравады, но в глазах читалась глубокая нежность. Он посмотрел на Хлою. – Наша маленькая львица.

Хлоя прижалась к нему, ища опоры. Они смотрели на Ренесми – живое воплощение невозможного, их нечаянное счастье, их отдушина в море горя. Им никогда не суждено было иметь своих детей. Но Ренесми... Она была чудом. Их общей надеждой, их будущим.

В углу комнаты, почти слившись с тенью, сидел Джейкоб. Он не сводил глаз с Ренесми. Его лицо было странно спокойным, лишенным прежней ярости и отвращения. Запечатление изменило все. Теперь его мир вращался вокруг этой крошечной девочки. Эдвард, похоже, смирился с этим – он видел его мысли, знал абсолютную, непреложную природу этой связи. Но Джаспер, чувствовавший волны преданности и защиты, исходящие от Джейкоба к ребенку, все равно напрягался. Его пальцы непроизвольно сжимались, когда оборотень приближался к Ренесми. Эммет просто бросал на Джейкоба тяжелые, оценивающие взгляды. Доверия не было. Было перемирие, купленное кровью Беллы и странной силой судьбы.

Прошло еще несколько часов. Ренесми заснула на руках у Хлои. Вечер опустился на дом, окутав его прохладой. Карлайл и Эсми тихо обсуждали что-то на кухне. Элис и Джаспер ушли патрулировать – угроза стаи миновала, но осторожность была в крови. Эдвард так и не вышел из своей комнаты. Эммет уговорил Хлою отнести спящую Ренесми в колыбель, которую Элис поставила в гостиной. Джейкоб последовал за ними как тень, его взгляд не отрывался от ребенка даже во сне.

В кабинете Карлайла.

Было тихо. Совершенно тихо. Лунный свет серебристыми полосами ложился на пол, на кушетку, на неподвижную фигуру Беллы. Никто не заходил сюда часами, давая яду работать без свидетелей.

И вдруг... тишину нарушил звук. Не треск, а скорее глухой, внутренний хруст, как будто ломалась и мгновенно воссоздавалась заново массивная кость. Пальцы Беллы, лежавшие на груди, дернулись. Едва заметно.

Потом начался Ад.

Каждая клетка ее тела вспыхнула нестерпимым, белым огнем. Это был не внешний жар, а внутреннее пекло, разливающееся по венам вместо крови. Оно прожигало нервы, плавило мышцы, перестраивало кости с чудовищной, мучительной скоростью. Ее позвоночник выгнулся в немой агонии, отрывая плечи от кушетки. Сухожилия натянулись как струны, кожа, казалось, вот-вот лопнет от напряжения изнутри. По всему телу пробежали волны конвульсий, сильных, как удары молота. Воздух вокруг нее затрещал от сдерживаемой энергии, запахло озоном и... пеплом. Искры статического электричества, невидимые в лунном свете, но ощущаемые как щекочущая боль, заискрили на ее коже, на волосах.

Ее челюсти сжались с такой силой, что послышался скрежет зубов – зубов, которые становились острее, крепче. В горле рвался крик, но вырвался лишь беззвучный, хриплый выдох – ее легкие еще не работали, гортань перестраивалась.

Это длилось вечность. Вечность чистого, нефильтрованного страдания. Адский огонь горел в ней, ломал, ковал заново. Она была кузнецом и металлом одновременно, расплавленным и переформованным в нечто новое, ужасное и прекрасное.

И так же внезапно, как началось, пекло схлынуло. Оно не исчезло – просто трансформировалось. Огненная боль сменилась леденящим, абсолютным холодом. Холодом, пронизывающим до самых основ бытия. Холодом вампира. Тело обмякло. Оно было целым. Совершенным. Невероятно сильным. И абсолютно чужим.

Тишина вернулась. Глубокая, звенящая. Лунный свет теперь освещал не бледное, мертвое лицо, а лицо статуи неземной красоты. Кожа была безупречно гладкой, холодной и мерцающей, как мрамор под луной. Ни морщинки, ни пятнышка. Только совершенство.

Веки дрогнули. Медленно, невероятно медленно, они поднялись.

И открылись глаза. Не теплые, человеческие глаза Беллы. А глаза цвета алого заката. Яркие, интенсивные, незнакомые. Они были широко открыты, полные немого ужаса, ослепительного изумления и невероятной, животной ясности восприятия. Она видела. Видела пылинки, танцующие в лунных лучах. Видела мельчайшие трещинки на потолке. Видела каждый оттенок теней в углу. Слышала биение сердца Ренесми в гостиной, скрип половицы под ногой Эсми на кухне, шелест крыльев мотылька за окном. Мир обрушился на нее с невероятной, оглушающей силой и четкостью.

Белла Свон была мертва. Белла Каллен открыла глаза. Она сделала первый, невесомый вдох в своей новой вечности. Воздух обжег несуществующие легкие ароматами дома, леса, крови... и чего-то нового, невероятно родного и манящего, что звало ее из гостиной. Из глубины ее существа поднялся немой вопрос, отраженный в сияющих золотом глазах:

Эдвард?

В доме, казалось, ничего не изменилось. Но все изменилось навсегда. Путь через боль и смерть был пройден. Начиналась новая глава. Глава Беллы-вампира, матери Ренесми, жены Эдварда. И где-то там, в золотистой глубине ее нового взгляда, уже теплилась искра того самого неугасимого, жертвенного пламени, что всегда горело в Белле Свон – любви.