51
Мирон сидел в кабинете директора и, закинув ноги на стол с сигаретой в зубах, пересматривал личные дела обидчиков Сони, которая все еще валялась в лазарете с очередной неведомой хворью из-за переохлаждения. Прошла неделя, может, чуть больше или меньше - мужчина не помнил: два дня пропил, день отходил, еще два проебал на документы с новым постом, а потом опять бухал и сегодня пришел на работу. Вот промежуток "опять бухал" и занял неизвестное количество времени. Девушку Федоров навещал в более-менее трезвом состоянии и послушно уходил, когда выгоняли врачи, обещая себе, что этой ночью он пить не будет - рука тянулась к алкоголю, душа требовала возмездия, а пьяный разум подкидывал варианты от просто убить до убить зубочисткой. Да, весьма разнообразно, ничего не скажешь. Точнее, чем описывал свое состояние сам Янович, если честно, сказать будет трудно: "А что мне еще делать? Спиться я не смогу, по карьерной лестнице здесь мне ползти дальше некуда, в рэпе мое мнение чуть ли не самое авторитетное. Вот буду пить, курить и тратить.".
- Федоров, не прогуливай пары по литературе, - попросила Женя, зайдя в кабинет, - А твои вечно просят их чем-то занять.
- Ну, пусть убирают академию, - хмыкнул он, откладывая бумаги в сторону. - Если им скучно.
Прошла неделя - мужчина изменился, будто у него в голове что-то резко переклинило. Нет, это был тот же Оксимирон, который готов разорвать любого на баттлах, выйти и разъебать Олимпийский - только с Мироном что-то случилось: наверное, он просто устал быть черным пятном на белом фоне, которое привлекает слишком много внимания и вызывает крайне смешанные эмоции. Его уже не сотрешь с холста настоящего времени, не выдернешь строки из сознания миллионов, а Янович сам иногда этому не рад.
- Верни мне нормального Мирона, - выдохнула Муродшоева.
- Чего тебе? - спросил Федоров.
- Хочу, чтобы ты объяснил, что задумал, - пожала плечами девушка. - А то Соня в больнице, и ты много всякой хуйни умудришься натворить.
- Пока я хочу выгнать Осипова, Макарова и Давыдова, - протянул мужчина, - А потом хуй знает.
- И куда ты их денешь? - спросила Женя.
- За Урал, - ответил Янович, подписывал какой-то документ. - Нас зовут баттлить на международную арену. Точнее, студентов зовут.
- У тебя есть варианты?
- Нет, - отрезал Федоров, - Они не вывезут английский язык, во-первых, и, думаю, напор оппонента. Во-вторых, там ребята более сильные, чем у нас. Их готовят намного лучше.
- Ты теперь директор, - выдохнула Муродшоева, - И будешь все менять?
- Я дам им возможность самовыражаться, - хмыкнул он. - Ну, по крайней мере, уберу рамки Рестора.
- Мирон Янович, - проговорил Марк, заходя в кабинет, - Извините, но конвой из другой академии прибыл. Осипов, Макаров и Давыдов стоят у двери. Заводить? Привет, Жень.
- Заводи, - сказал мужчина. - И Ваню пригласи с Саней.
- Хорошо.
Месть - это блюдо, которое подается холодным, а он подаст его ледяным, политым алкоголем, присыпанным пеплом блока скуренных сигарет и приправленным ненавистью. Комплимент от повара.
- Ну, я буду немногословным, - произнес Федоров, когда все, наконец, оказались у него в кабинете, - Вас забирают на Урал. Да, там тоже есть академия.
У него был голос, в котором скрипели ржавые петли ворот того учебного заведения, о котором он говорил. У него глаза превратились в стекло, за которым не было ни-че-го: ни сострадания, ни жалости, ни даже ненависти. Мирон осознал, что может сломать им судьбу, и ему стало внезапно похуй на то, что его наказание какое-то неполноценное.
- Ну, дорогие мои, - вздохнул он, поджигая их личные дела и кидая их в железное ведро, - У вас начинается новая жизнь, которую вы можете прожить так, как захотите.
Федоров усмехнулся, хотя, нет, скорее, оскалился. Он заставит пройти их все круги ада, почувствовать на себе то, что чувствовала Соня. Трудности адаптации в новый коллектив, издевательства.
- А это, - Янович подошел к Никите, ударив его по носу, - За то, что дотронулся к ней.
Злобный шепот, пришедший из глубин преисподней, слова дьявола, которые теперь точно будут сниться им в кошмарах. Остальных ждало тоже самое: разбитые носы и кровь, которую никто не собирался останавливать.
- Зовите конвой, - попросил Мирон, - Вы не хотите мне ничего сказать?
- Чтоб ты в аду горел, - пробурчал Макаров. - И в муках подыхал.
- Сие непременно, - кивнул мужчина, - Ты загляни на мои похороны, если не умрешь раньше.
Через минут их вывели из кабинета вместе с Федоровым, который то и дело ловил на себе испуганные взгляды студентов по типу "блять, что вообще здесь происходит?". Восстановление справедливости, чувство которой у нового директора, возможно, слишком завышенное, но не им об этом говорить. Потому что Мирон в этой схватке - победитель, а их не судят. Потому что Мирон мог убить их, но не сделал этого. Потому что Мирон отдает себе отчет, что ломает трем парням судью, но ловит от этого первозданный кайф.
- С началом новой жизни, уебки, - крикнул он, стоя на улице.
Бардовая рубашка на фоне белого и чистого снега. Пятно крови около сердца, которое растет с каждой секундой - внутри ликует огромное эго, получившее долгожданную жертву. Месть - это, как ни крути, все равно сладкое блюдо. Десерт, считайте.