50
- Симонова, - крикнул Мирон, - Где Соня?
- Я думала, она с вами, - произнесла студентка. - Ночью не ночевала в корпусе. Утром не вернулась.
- Телефон? - спросил мужчина, заламывая пальцы.
- Сначала не отвечала, а теперь вне зоны доступа сети, - сказала Настя. - С ней что-то случилось?
- Я тебя сильно испугаю, если скажу, что я ее не видел со вчерашних пар? - ответил куратор. - И понятия не имею, где она может быть.
Сегодня утром пришли документы из министерства, подтверждающие, что теперь хозяин-барин во всей академии Федоров. Зевс вернул себе свой Олимп, свои молнии, но где-то потерял даму сердца. Бог получил свою империю, построенную до конца рабами индустрии Вавилонскую башню и может ее разрушить одним словом, но не станет этого делать: не для того столько воевал со святой инквизицией, чтобы сейчас все рухнуло. Нет, колизей нереализованных талантов не разуршится, а вот император с золотым лавровым венком в его же крови медленно трещит по швам. Как мост с опорами, поверженными карозией, как старое здание, от которого медленно отваливается фасад и трескается фундамент, как старая шахта, славящаяся обвалами и, в конечном итоге, засыпанная горной породой из-за слишком долго эксплуатации.
- Поздравляю с новой должностью, - улыбнулся Игорь, остановив Яновича в коридоре и протянув руку, - Ты заслужил.
- Спасибо, - закивал он, - А Давыдов и компания в академии?
- Да, в туалете были, - ответил он.
Мирон усмехнулся и пошел к деревянной двери в конце коридора. Если вы видели кипящее масло, то вам будет проще представить, как во внутреннем аду мужчины бурлили, расплескиваясь на мертвых землях, котлы злости, ненависти и жажды расплаты. Потому что он - это сбитые кулаки о лица тех, кто позарился на нечто ему дорогое. Потому что он - это ввязываться в драку, не обращая внимания на количество оппонентов и исход событий. Потому что он - это защита. Мужчина толкнул дверь ногой, сверкнув глазами и увидев компашку.
- Где она? - спросил он, закрывая замок. - Где моя девушка?
Федоров шел медленно, как гепард, подкрадываясь к жертве, к бедной антилопе, которая мирно щипала траву, даже не подозревая, что ее ждет в следующие несколько секунд - у студентов с животным было лишь одно отличие: им некуда было бежать, ведь не было просторов степи - только ограниченное помещение мужского туалета.
- Мы скажем, - пропищал Осипов.
Янович ударил кулаком по зеркалу. Раньше в нем отражался злой и ужасный рэпер, чье мнение принято считать авторитетным, справедливый препод, которого есть за что любить и яро ненавидеть в одинаковой степени - теперь в искаженных линиях разбитого стекла виднелось что-то другое, что-то не то, к чему привыкли все вокруг.
- Говорите, уебки, - прорычал Мирон, - Или окажетесь на месте ебаного зеркала!
Мужчина сможет убить - ни одна мышца не точенном лице филигранной работы скульптура-натурщика не дрогнет: мраморная маска сохранит все черты, сохранит холод и непоколебимость. По пальцам потекло нечто теплое, капая на пол. Да, теперь его империя в крови, буквально захлебывается в ней - только ему сейчас побоку это все.
- Подвал, - проговорил Осипов. - Вход с заднего двора. Вот ключ.
- Они тебя убьют, - хмыкнул Федоров, - И правильно сделают, знаешь.
На улице лежал снег. Белое полотно укрыло землю еще в ноябре, что уж и говорить о декабре - только этот цвет, по сути, означал забвение, вечность, пустоту. Ты находишься в синтетическом белом нигде, среди бестелесых и прозрачных призраков своих идей, которые вроде бы и не видны, но присутствие ощущается, а через какое-то время под ногами расползаются чем-то жидким и тягучим твои ошибки и сомнения. Мирон - это черное пятно на ярком полотне, которое портит всю картину. Мирон - это то, что не вписывается, но в это же время очень органично смотрится на холсте. Мирон - это вырванные кадры из кинопленки. На снегу лежал телефон Сони.
- Ну вы и выблядки, - из его груди вырвался пар.
Мужчина вылетел на улице в минусовую температуру в одной черной рубашке, выделяясь на всеобщем фоне всего белого и серого, был таким невероятно мрачным, но привлекающем взгляд пятном. Федоров подбежал ко входу в подвал, провернул ключ в двери и резко распахнул ее. Девушка лежала на полу, закутанная в пуховик, дрожа. Губы посинели, пальцы окаченели, а кожа побледнела. Янович подбежал к ней, приложив теплую руку к её шее, пытаясь найти пульс.
- Живая, - выдохнул он, - Очнись, пожалуйста. Просыпайся.
Мирон понятия не имел, что говорить: все мысли разрывали череп, каждое напоминание о том, кто это сделал, разрывало больше приступа биполярного расстройства. Касаткина приоткрыла глаза, слабо улыбнувшись.
- Ничего не говори, - попросил мужчина, подняв ее на руки. - Сначала лазарет - потом все остальное.
Она не ответила: у нее банально не было сил это сделать. Федоров испытывал какое-то странное дежавю, ведь уже заносил ее на руках в лазарет, поднимал на уши всех докторов, заламывал пальцы, чтобы хоть куда-то деть себя, свою злость и ненависть. Это все уже было - страдал он от этого почему-то не меньше. Янович не ушел - остался сидеть в палате, сжимая маленькую и холодную ладошку. Мирон был готов убить их, зная: его не посадят - понимал, что таким образом он не избавится от гнетущего чувства саморазрушения внутри.
- Что ж тебе так не везет, - прошептал мужчина.
А с ним невозможно быть везучей: самый сомнительный джек-пот Соня уже сорвала, оказавшись рядом с самой противоречивой личностью. Федоров лег рядом с ней, обняв холодное тельце, которое само прижалось к нему в поисках тепла. Человеческого тепла. Он хоть и кажется холоднее многовековых льдов Арктики - в нем сидит тот огонь, который способен при неумелом обращение спалить все к хуям. Девушка научилась им пользоваться - остальным это не нужно.