Я искал тебя...

Кофейня оказалась крошечной — всего четыре столика, тусклый свет, пахнет корицей и свежемолотым кофе. За стойкой скучал бариста с фиолетовыми волосами и таким видом, будто его только что разбудили. На вошедших он взглянул мельком и тут же вернулся к телефону.

Они сели у окна. Чуя заказал холодный латте, Осаму — черный кофе. Покрепче. Очень покрепче.

Чуя поставил локти на стол и, не спрашивая разрешения, снова раскрыл скетчбук. Карандаш привычно лег в пальцы, и через минуту на бумаге начали проступать знакомые черты — линия подбородка, тень под скулами, мягкая волна волос.

— Ты всегда так делаешь? — тихо спросил Осаму, наблюдая за движением карандаша.

— Что именно?

— Рисуешь людей без спроса.

Чуя на секунду поднял глаза — карий и голубой — и усмехнулся:

— Только тех, кто мне снится.

Осаму отпил кофе. Горячий, обжигающий. Желудок тут же отозвался глухим протестом, но он проигнорировал. Не сейчас. Сейчас слишком важный момент, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

— Значит, я тебе снюсь, — протянул он с легкой улыбкой. — Часто?

— Каждую ночь, — ответил Чуя и тут же пожалел, потому что голос прозвучал честнее, чем хотелось бы. — Последние несколько месяцев. Иногда — просто сидим. Иногда... — он запнулся, вспоминая последний сон. Рука на талии. Тепло чужого тела. Губы, шевелящиеся беззвучно. — Иногда по-разному.

Осаму отставил чашку и чуть наклонился вперед. В тусклом свете кофейни его лицо казалось вырезанным из мрамора — острые скулы, глубокие тени под глазами, бледные губы.

— В последнем сне, — медленно сказал он, — я подошел к тебе. Ближе, чем обычно.

Карандаш в руке Чуи дрогнул.

— Ты тоже это видел? — спросил он, не поднимая глаз от рисунка.

— Видел, — Осаму нервно потер запястье, ощущая под пальцами неровную ткань бинтов. — Я пытался что-то сказать. Но, как всегда, не вышло.

Чуя отложил карандаш. Рисунок был почти закончен — быстрый, живой набросок, где Дазай выглядел удивительно спокойным. Почти умиротворенным. Не таким, каким Чуя запомнил его три года назад на крыше.

— Что ты пытался сказать? — спросил он.

Осаму отвел взгляд. Посмотрел в окно на темную улицу, на редких прохожих, на гирлянды, которые еще горели над входом в соседний магазин.

— Не знаю. Может, «спасибо». Может, «прости». А может...

Он не договорил. Чуя подался вперед, ловя его взгляд.

— Может?

Осаму перевел дыхание. Что-то в груди болезненно сжалось — то ли сердце, то ли старый страх быть непонятым, то ли просто усталость от бесконечных дней без сна и нормальной еды.

— Может, «останься», — выдохнул он.

За соседним столиком кто-то звякнул ложкой о чашку. Где-то на кухне загудела кофемашина. А за их столиком повисла тишина — звонкая, хрупкая, как первый лед на Неве.

Чуя первым нарушил молчание:

— Я никуда не ухожу.

Он сказал это так просто, так буднично, словно это было само собой разумеющимся. Словно они не виделись три года и не были друг другу никем — просто парень с крыши, просто парень из снов. Словно Чуя имел на это право.

У Осаму перехватило горло. Он моргнул, прогоняя непрошеную влагу в глазах, и хрипло рассмеялся:

— Ты даже не знаешь меня. Совсем.

— Зато видел каждую ночь несколько месяцев, — парировал Чуя, скрещивая руки на груди. — И, знаешь, сны — это довольно информативная штука.

— И что же ты узнал?

Чуя помолчал. Потом начал загибать пальцы:

— Ты правша, но мышку держишь в левой руке. У тебя проблемы со сном, и ты пьешь слишком много кофе. Ты любишь море, но боишься высоты — поэтому на утесе никогда не подходишь к самому краю.

Осаму моргнул:

— Откуда ты...

— Я наблюдательный, — Чуя усмехнулся. — Дальше. Ты носишь бинты. Не только во сне, но и в реальной жизни. Я заметил еще тогда, на крыше. И сейчас тоже.

Он указал взглядом на запястья Осаму, где из-под рукавов рубашки едва виднелись белые полосы. Дазай машинально одернул манжеты.

— Я не...

— Я не спрашиваю, — мягко перебил Чуя. — Просто говорю, что знаю.

Повисла пауза. Осаму казалось, что его просветили рентгеном и теперь видят насквозь — все его трещины, все старые шрамы, всю ту тьму, которую он так тщательно прятал за легкой улыбкой и дежурными шутками.

Это было страшно. И одновременно — странно облегчающе.

— Ты тоже кое-что обо мне узнал, — заметил Чуя, снова берясь за карандаш. — Например, где я работаю. И как меня зовут.

— «Чуя Н.», — кивнул Осаму. — Я увидел подпись на картине в кофейне. Когда понял, что это я...

— Это было ужасно неловко?

— Это было ужасно неловко, — подтвердил Осаму. — Ацуши, мой друг, чуть не выпрыгнул из штанов от восторга. А я просто сидел и думал, что кто-то где-то посчитал меня достаточно красивым, чтобы нарисовать.

Чуя тихо фыркнул:

— Достаточно красивым? Да ты, блин, моя муза уже несколько месяцев.

Он тут же осознал, что сказал, и залился краской до корней волос. Осаму уставился на него с таким выражением лица, будто ему только что вручили ключи от рая.

— Муза? — переспросил он, и в голосе проскользнуло что-то опасное, игривое.

— Забудь, — буркнул Чуя, утыкаясь в скетчбук.

— Нет уж, — Осаму подпер щеку рукой, и на его лице расплылась та самая улыбка — немного ехидная, но чертовски обаятельная. — Расскажи-ка мне про музу.

— Ненавижу тебя, — беззлобно бросил Чуя.

— Ты меня даже не знаешь, — вернул ему фразу Осаму.

— Зато видел каждую ночь.

— И что же ты увидел?

Чуя поднял на него взгляд. Один карий глаз, один голубой. Смотрели они внимательно, изучающе, но в глубине пряталось что-то мягкое.

— Что ты одинокий, — тихо сказал Чуя. — Такой же, как я.

Улыбка сползла с лица Осаму. Он медленно выпрямился, и шутливое настроение исчезло, будто его ветром сдуло.

— Это правда, — сказал он. — Я довольно одинок.

— Я тоже, — Чуя пожал плечами. — Поэтому, наверное, и снюсь тебе. Два одиночества на одном утесе.

Осаму долго смотрел на него, не говоря ни слова. Потом вдруг спросил:

— Ты веришь в судьбу?

— Я художник, — Чуя хмыкнул. — Я верю в образы, символы и случайности, которые выглядят как закономерности. А ты?

— Я айтишник. Я верю в алгоритмы, код и закономерности, которые на самом деле случайности.

Они переглянулись и одновременно прыснули.

— Кажется, мы оба идиоты, — резюмировал Чуя.

— Определенно, — согласился Осаму.

И в этот момент что-то неуловимо изменилось. Словно невидимый барьер, который держал их на расстоянии, наконец рухнул. Они все еще были незнакомцами — по сути, по документам, по земным меркам. Но где-то там, на утесе над морем, они знали друг друга уже целую вечность.