24
– Я виноват. – Саша присел на корточки и опустил глаза.
–О, вот как? — голос низкий, почти спокойный, но глаза... Глаза говорят об обратном, горят, как у зверя в свете фар. – Значит, виноват?
Он резко встал, заставив Сашу инстинктивно отпрянуть.
– Ооо, гениально! – Володя переходил на сарказм. – сначала ты меня топишь, а теперь приползаешь меня спасать? Какой трогательный пиздец!
Он швырнул в стену пульт от телевизора – пластик треснул, батарейки рассыпались по полу.
— Как благородно.
Саша вздрогнул от неожиданности и отступил как можно дальше.
–Ты знаешь, что самое смешное?— Володя приблизился, голос понизился до шепота. — Я бы, наверное, даже простил. Если бы ты извинился сразу.
Саша забыл как дышать. Он стоял, не шелохнувшись, пока разгоряченный Селиванов смахнул от злости со стола книги и пустые банки.
— Но ты ждал. Пока мама умрет. Пока мне будет некуда деваться! – Володя нервно вдохнул, чтобы успокоиться.
Он явно переборщил, но по его меркам Саша это заслужил. Сначала он доверился, а тот предал. Выставил его чувства на потеху всей школе. Хотел увидеть, как того разнесут в щепки.
Он резко откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. В голове всплывали те самые дни – смешки за спиной, шёпот в коридорах, одиночество, которое грызло изнутри.
— И теперь ты здесь. — Володя открыл глаза, уставившись в потолок. — Какой в этом смысл?
Саша не ответил. Может, потому что не знал ответа. Может, потому что любые слова сейчас были бы пустыми.
Но он не ушёл.
И Володя, сквозь ярость, сквозь боль, сквозь желание врезать ему в лицо – почему-то позволил ему остаться.
— Сиди. Не отсвечивай.
Поднимаясь с дивана Селиванов идёт на кухню. Достает из холодильника джин с тоником – пыльные банки, купленные еще мамой.
— Пьешь? — бросает одну Саше. Тот ловит на рефлексах.
— За что?
Тот прищурившись оценивает вопрос.
— За то, что ты мразь. Но единственная, которая приползла.
Володя пьёт большими глотками, будто это живая вода после марафона. Не морщится, хотя напиток давно просрочен.
Сашины губы касаются металлического края – холодно, как тогда, когда он отворачивался от Володи в коридорах. Джин обжигает горло слишком крепко, слишком невкусно. Он давится – тоник горький, как его вина и стыд, который он таскает за собой все эти недели. Кашляет, но запихивает рвотный рефлекс. "Наказание должно быть ощутимым".
Глаза рефлекторно закрываются на секунду – не от удовольствия, а чтобы не показать, как корёжит изнутри.
Володя все это время следит за Сашиным лицом, как следователь за признанием.
— Ну как? – голос нарочито спокоен, но пальцы сжимают свою банку так, что алюминий прогибается.
Саша кашляет– предательский спазм вырывается против воли.
— Отвратительно, – выдыхает он искренне.
Володя хмыкает – впервые за вечер что-то похожее на ухмылку появляется на его лице.
— Зато честно.
Володя вскрыват вторую банку. Мамины запасы быстро иссякают. Он разваливается на полу, облокотившись к стене и закинув ногу на ногу. Запотевшая банка болтается в расслабленной руке. Саша устроился на против, припав спиной к кровати и опустив локти на колени.
За окном солнце садится алым шаром, отбрасывая длинные тени по стенам. Комната тонет в сизых сумерках, контуры вещей расплываются, будто смазанные акварелью.
Тиканье маминых часов раздается из кухни. Она их всегда заводила. Где-то за стеной смеются соседи. Жизнерадостно, не к месту.
Пахнет пылью, прокисшим тоником и чем-то медицинским, мамины лекарства так и остались стоять на полке.
Саша крутит пустую банку в руках в неловкое молчании, но благо алкоголь чутка помог успокоиться.
Лавров ощущает лёгкий шлейф дешёвого одеколона от Володи. Тот будто пытался прилично пахнуть, но не дождался гостей.
На подоконнике догорает свеча, которую Володя зажёг её час назад, не объясняя.
Между ними полметра – дистанция, которую никто не решается сократить.
На полу отражается оранжевый свет фонаря – полоса, будто разделяющая их территории.
В общем вайб: пхороны без гроба. Оба понимают, что что-то кончилось, но ничего ещё не началось.
Володя вдруг тыкается банкой в Сашино плечо.
— Видишь вон ту звезду?
Саша прищуривается.
— Это спутник.
— Пиздеж. — Володя хрипло смеётся. — Мама говорила...– И замолкает. Но уже не так больно.
Прибегает маленький гость – лохматый метис, похожий на оживший комок шерсти. Тобик тычется мокрым носом в Сашину ладонь.
Парень отвлекаться от банки, разминая уши пса.
Тобик трётся о ноги, немного скулит. Просится на улицу.
— Пошли, – Володя встаёт резко, будто спасаясь от тишины.
Саша поднимает бровь
— Сейчас?
— А что, боишься? – в голосе впервые за вечер искра старого задора.
Они собираются и Володя закрывает квартиру, Вадим уехал в Москву на пару дней по делам. Обещал поскорее вернуться. Хотя не сильно верится, что ему интересно состояние Володи.
Саша распахивает дверь подъезда. Свежий южный воздух ударяет в голову и немного бодрит от джина.
Тобик рвётся с поводка, нюхает каждый куст.
На детской площадке Селиванов останавливаться и садится на качели, пока пес играет где-то недалеко в тени.
Саша садится рядом, качели скрипят.
— Прости, – он говорит так тихо, что слова почти тонут в лае Тобика.
Володя смотрит в тёмное небо, глаза блестят не от слёз, а от звёздного света.
— Знаю.
Они подымаются. Обратная дорога ощущается уже по другому.
Плечи почти касаются. Тобик бежит между ними, поводок образует расслабленную петлю.
Володя достаёт сигареты, не предлагая Саше, но... не отворачивается, когда тот берёт одну сам.
Заканчивая ритуал они тушат сигареты и парень неожиданно кидает Саше ключи.
— Завтра приходи, Лавров. Будем задачи решать.
Саша ловит и понимает, что это больше, чем просто "ключи". А от "Лавров", как в старые добрые на душе становится легче.