глава 36,любимая в сердце.
Глава 36.:любимая в сердце
от лица Гилберта Блайта
Я проснулся слишком рано, хотя ночь будто и не закончилась. Глаза открылись сами, ещё до того как за окном окончательно занялись первые лучи. Комната была наполнена густым утренним полумраком, воздух пах немного сыростью и деревом, но мне казалось, что пахнет иначе — будто в нём осталось что-то от неё. От Энли.
Я повернул голову и уставился в потолок. Ночь не отпускала меня. Каждый её взгляд, каждое касание — всё снова и снова возвращалось в сознание, и я никак не мог остановить этот поток. Я помнил, как она дышала, как замерла, как будто боялась и хотела одновременно. Я сам был напуган, но и ошеломлён тем, насколько она близка.
Я улыбнулся и тут же прикрыл глаза, потому что сердце заныло, будто кто-то сжал его. Она моя, и всё же... не совсем. Мир слишком хрупкий, и я боялся дотронуться к нему неосторожно, чтобы всё не рассыпалось.
Скрипнула дверь, и я резко сел, но оказалось, что то лишь сквозняк чуть сдвинул её. Внутри всё перевернулось от мысли: «А если бы это была она? Если бы я увидел её прямо сейчас, с сонными глазами, с растрёпанными волосами?»
Я знал, что не смог бы даже смотреть прямо. Она ведь умеет одним взглядом обнажить все мысли.
⸻
Завтрак прошёл молча. Я почти ничего не слышал — Баш что-то говорил, но слова проходили мимо. Я видел только, как рядом сидела Энли, немного сонная, с усталым лицом. Наверняка она не спала всю ночь. Может быть, так же думала обо мне? Я хотел спросить, но язык будто прилип к нёбу. Я даже не решился взглянуть ей прямо в глаза.
Когда она поднялась из-за стола, я только и сделал, что вжал ногти в ладони, чтобы не вскочить следом. Странное мучение: жить в одном доме, дышать одним воздухом и при этом бояться собственного чувства.
⸻
В школе всё шло как обычно — шум, разговоры, улыбки. Но я был будто в тумане. Даже учитель, кажется, сделал мне замечание, а я только моргнул, не понимая, что он сказал.
И тут я заметил её. Новую девочку.
Она сидела у окна, держала книгу и будто бы совсем не замечала окружающих. Волосы — густые, тёмные, почти чёрные, с легким блеском. Серые глаза, но не такие, как у Энли — другие, холодные, чуть насмешливые. Она держалась прямо, уверенно, и, кажется, ей было всё равно, что о ней думают.
— Это Лина, — шепнул кто-то из ребят.
Я сделал вид, что запоминаю имя, но внутри лишь отметил: «Не Энли».
Когда урок закончился, Лина сама подошла ко мне.
— Ты же Гилберт? — её голос был звонкий, с лёгкой усмешкой. — Я о тебе слышала.
Я кивнул. Я привык к вниманию, к девичьим взглядам, но сейчас чувствовал только неловкость.
— Ты слишком серьёзный, — сказала она и прищурилась. — Или это видимость?
Я усмехнулся краешком губ, но внутри... внутри уже звучал её голос — голос Энли. Та ночь, то дыхание.
Мы заговорили о книгах, о школе, о чём-то пустяковом. Лина смеялась громко и легко, в отличие от Энли, которая всегда будто смущалась собственных улыбок. С Линой не нужно было угадывать — она сразу показывала, что думает, чего хочет.
Но я всё равно ловил себя на том, что сравниваю. Каждый её жест я сопоставлял с Энли. «А вот Энли бы сейчас отвернулась. Энли сказала бы иначе. Энли смотрела бы так, что у меня пропал бы дар речи».
Лина могла быть интересной, даже притягательной. Но я знал правду: это неважно. Потому что моё сердце уже выбрало.
⸻
Вечером, когда я вернулся домой, Баш ждал меня у порога.
— Ну как день? — спросил он с широкой улыбкой. — Вижу по глазам, что что-то было.
Я только пожал плечами, но он не отставал.
— Ты встретил кого-то, верно?
Мы сели на веранде, и я всё-таки рассказал. О Лине, о том, какая она — дерзкая, смелая, самоуверенная. Как будто всегда знает, что хочет, и не стыдится показывать это. Баш слушал внимательно, кивал, улыбался.
— Похоже, она тебе понравилась, — сказал он, чуть поддразнивая.
Я усмехнулся, но внутри всё сжалось.
— Может, и так. Она... особенная. Но... — я сделал паузу, глядя в темнеющее небо. — Всё это не имеет значения.
— Почему?
Я молчал несколько секунд, а потом произнёс тихо, почти шёпотом:
— Потому что в моём сердце уже есть та, кого не сможет заменить никто.
Баш нахмурился, хотел что-то сказать, но я перебил:
— Я в другую уже никогда не влюблюсь.
Я встал и пошёл в комнату, не оборачиваясь. Дверь за мной закрылась, и я прислонился к ней спиной. Тишина давила, но вместе с этим было и облегчение: я сказал правду, которую сам боялся до конца признать.
На тумбочке лежала книга. Я взял её, но вместо строк видел только лицо Энли.
— Любимая, — вырвалось у меня едва слышно. — Всё равно будешь в моём сердце. Всегда.
И ночь снова стала моей пыткой.
От лица Энли
Я не спала почти всю ночь. Веки будто наливались свинцом, но сон упрямо не приходил. Стоило закрыть глаза — передо мной вставало лицо Гилберта. Его глаза, слишком близкие. Его дыхание, горячее, у самого уха. Его рука, которая вчера ночью держала меня так крепко, будто я и вправду ему принадлежала. Я пыталась прогнать воспоминание, уговаривала себя забыть, но вместо этого краснела ещё сильнее. В груди жгло — не от стыда даже, а от чего-то другого, чего я до конца не понимала.
Я лежала на спине, уставившись в потолок, и ловила себя на том, что улыбаюсь, как глупая. И чем больше улыбалась, тем сильнее злилась на себя за это. В конце концов, я ведь Энли: я не позволяла себе слабостей. Но прошлой ночью — позволила. И теперь сердце стучало так, что я боялась, что Энн, спящая рядом, проснётся и услышит.
Когда рассвело, я всё ещё чувствовала себя будто пьяной. Встала сонная, едва не споткнувшись об край кровати, и натянула платье. В зеркале отражалась я — с растрёпанными волосами и подозрительно румяными щеками.
На кухне уже пахло кашей. Энн сидела за столом и болтала без умолку о чём-то своём — кажется, о книге, которую мы читали накануне. Я едва слушала. Всё, что я слышала, это: «он обнимал меня... он обнимал меня...»
— Ты сегодня странная, — вдруг заметила Энн, подперев подбородок рукой. — То улыбаешься, то смотришь куда-то в сторону.
Я чуть не поперхнулась кашей.
— Странная? — я быстро отвела взгляд. — Просто не выспалась.
— Ага, конечно, — протянула она с хитрой улыбкой.
Я обидчиво фыркнула, спрятав щеки за кружкой с молоком. Пусть думает что хочет.
Вдруг на кухню вошёл Джерри, неся дрова. Он бросил на меня внимательный взгляд и ухмыльнулся.
— Энли, вы сегодня как-то... сияете, — сказал он с нарочитой вежливостью. — Что, приснилось что-то хорошее?
Я чуть не выронила ложку.
— С чего ты взял? — огрызнулась я.
— Ну так видно же, — пожал плечами Джерри и пошёл к печи. — Счастливое лицо у вас.
Я так и застыла, уткнувшись в тарелку, а внутри всё переворачивалось. Счастливое лицо? Если бы он только знал причину...
⸻
В школе всё было как всегда — шумно, тесно и душно. Но сегодня всё казалось другим. Потому что там была Лина.
Сначала я заметила её у входа: она стояла рядом с Гилбертом, что-то оживлённо рассказывая, а он смеялся в ответ. Я почувствовала, как во мне что-то сжалось. Глупо, но мне захотелось сверлить её спину взглядом, чтобы она замолчала. Чтобы отошла. Чтобы он смотрел только на меня.
Я стиснула зубы. Ну уж нет. Я не буду вести себя как ревнивая дурочка.
Но всё равно взгляд снова и снова возвращался к ней.
— Смотришь? — вдруг услышала я тихий голос рядом. Это была сама Лина. Она словно заметила мой пристальный взгляд и подошла.
Я растерялась, но постаралась взять себя в руки.
— Просто задумалась, — сказала я с холодком.
— А я уж подумала, что это на мне платье криво сидит, — усмехнулась она, будто и не заметив моей резкости.
Я не удержалась и хмыкнула. Она была... неожиданная. И, к моему удивлению, разговор завязался сам собой. Мы обменялись парой шуток, и я впервые засмеялась сегодня по-настоящему.
Весь день прошёл словно в тумане. Мы с Линой то пересаживались рядом, то спорили над задачами, то делились записками. Казалось, что мы давно знакомы.
А когда уроки закончились, мы почему-то пошли домой вместе. Болтали, смеялись, даже пели какую-то нелепую песенку. И это было так легко, что я поймала себя на мысли: мне с ней хорошо.
Но где-то глубоко внутри всё равно шевелилось беспокойство. Я знала, что Гилберт ей нравится.Я знала, что она умеет очаровывать. А значит — она опасна.
И всё же, когда мы прощались у развилки дорог, я обняла её. По-настоящему.
— До завтра, — сказала я.
— До завтра, Энли, — улыбнулась она, и её глаза блестели в предвечернем свете.
Я шла домой и не могла понять: как можно одновременно ревновать и радоваться новой дружбе? Как можно в сердце хранить ночь с Гилбертом и при этом смеяться с Линой так, будто мы лучшие подруги?
Я не знала. Но знала одно: этот день изменил меня.