глава 32,бумажные откровения.
Глава 32. Бумажные откровения
Я проснулась не от солнца и даже не от петуха, а от тяжёлой, почти тягучей мысли, которая всё ещё не отпускала меня с прошлого дня. Она сидела где-то в груди и грызла меня изнутри, как маленькая мышь, которая прогрызает дорогу к самому сердцу.
Я лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок, а перед глазами стояло его лицо. Этот вечный блеск глаз, улыбка, что кажется одновременно и дерзкой, и тёплой. Я ненавидела себя за то, что думала о нём каждое утро. Ненавидела — и всё равно продолжала.
— Энли, — голос Энн ворвался в мои мысли. Она сидела на кровати и заплетала косы, болтая что-то сама с собой. — Ты опять молчишь, как будто мир тебе должен.
— Может, и должен, — бросила я, резко вставая. На самом деле я боялась, что она услышит, как громко колотится моё сердце.
Мы завтракали втроём: я, Энн и Диана. Энн болтала без умолку, Диана ей поддакивала, и только я молчала, ковыряя хлеб. Марилла смотрела на меня с подозрением, но ничего не сказала.
Когда мы вышли из дома и направились в школу, разговор, как всегда, разгорелся между Энн и Дианой.
— Я уже знаю, о чём буду писать, — сказала Энн с тем сиянием, которое бывает у неё, когда она придумывает что-то новое. — Мой рассказ будет о книгах! О том, как они дарят жизнь и надежду.
— А я напишу про вас, — улыбнулась Диана, бросив на нас тёплый взгляд. — Вы же изменили мою жизнь, когда появились.
Я молчала. Я слышала их, но слова проходили мимо, как ветер. Всё, что было во мне — это мысли о нём. Что я могла написать? «О мальчике, которого я ненавижу и люблю одновременно»? Это было бы слишком просто, слишком честно.
В классе учитель дал задание: сочинение о том, что дорого сердцу. Я сжала карандаш так, что костяшки пальцев побелели. Сердце? Оно у меня всё отдано ему.
Я опустила глаза на лист. Написала первую букву. Вторую. В голове звучало только его имя. Я вырвала страницу, смяла её и спрятала в карман, чтобы никто не видел. Бумага жгла мне пальцы, будто это был запретный огонь.
от лица Гилберта.
Я проснулся ещё до того, как Баш успел разбудить меня. Сел на кровати и долго сидел, упершись локтями в колени. Всё внутри было странно тихо, но это молчание было не пустым — оно было заполнено ею.
Я встал, подошёл к зеркалу. В отражении — тот же парень, что вчера, но почему-то он улыбался. Я даже не сразу понял, что улыбаюсь себе сам, просто потому, что подумал о ней.
— Ты совсем с ума сошёл, — пробормотал я отражению и провёл рукой по волосам. Но улыбка не уходила.
За завтраком Баш заметил.
— Ты чего такой радостный? — спросил он, поднимая брови. — Опять что-то задумал?
— Ничего, — я отмахнулся. — Просто день хороший.
Баш усмехнулся, но не стал допрашивать.
По дороге в школу я думал только о том, что увижу её. Даже если она опять будет молчать и смотреть сквозь меня, даже если оттолкнёт, мне всё равно было достаточно её присутствия.
В классе учитель объявил задание. Сочинение о том, что дорого сердцу. Я взял перо и даже не колебался. Рука сама писала. Строка за строкой. Я писал о ней — о том, как её упрямство одновременно злит и восхищает, как её глаза иногда будто прожигают насквозь, а иногда становятся мягче летнего неба. Я написал обо всём, что никогда не осмелился бы сказать ей в лицо.
Когда закончил, то перечитал — и сердце забилось быстрее. Я сложил лист и спрятал его в карман. Никто этого не увидит. Это было моё. Моя тайна. Моя память о ней.
⸻
от лица Энли.
Вечером.
Я вышла во двор, воздух был густой и пах травами. Я хотела просто остаться одна, но, как назло, он оказался рядом.
— Энли, — тихо сказал он. Голос его был хрипловатым, будто он давно ждал момента заговорить.
Я обернулась, и наши взгляды столкнулись.
— Чего тебе? — спросила я, стараясь звучать холодно.
— Ничего. Просто... хотел сказать, что иногда молчание говорит громче слов.
Я замерла. Внутри всё дрогнуло. Он ведь не знал, что я весь день молчала именно из-за него.
— Тогда молчи, — прошептала я и хотела уйти, но ноги не слушались.
Он сделал шаг ближе. В его глазах было столько тепла, что я едва выдержала этот взгляд.
— Я всё равно буду рядом, даже если ты никогда ничего не скажешь, — добавил он.
Я отвела взгляд, чтобы спрятать дрожь, что прошла внутри. Но язык, как всегда, оказался быстрее сердца:
— А если однажды я скажу? — спросила я так тихо, что почти сама себя не услышала.
Он чуть наклонил голову, глядя внимательно:
— Тогда я буду слушать.
Повисла пауза. Ночь звенела от сверчков, и только наши дыхания будто мешали этой тишине.
— Ты говорил, что хочешь быть врачом, — сказала я, не глядя на него. — Знаешь... иногда я думаю, что тоже могла бы.
Я подняла глаза и встретила его удивлённый взгляд.
— Ты? — мягко спросил он.
— Да, я, — кивнула я, стараясь держаться уверенно. — Почему нет? Я слишком много видела боли, чтобы сидеть и ничего не делать.
Он медленно улыбнулся, не насмешливо, а как-то светло, с уважением:
— Я верю, что у тебя получилось бы. Даже больше, чем у меня.
— Не льсти, — отмахнулась я, но сердце странно сжалось от этих слов.
— Это не лесть, — серьёзно сказал он. — Просто правда.
Снова тишина. Только ветер шевелил листья.
— Ты всегда должен всё говорить так, будто я должна поверить? — спросила я, чувствуя, как голос чуть дрогнул.
— Нет, — он сделал шаг ближе, и в его глазах блеснуло тепло. — Но именно тебе я не хочу врать.
Я замерла, не зная, что ответить. И впервые за долгое время поняла: между нами нет нужды ни в словах, ни в спорах.
Я проснулась не от солнца, не от птиц, а от звонкого голоса Энн, которая с самого утра решила, что её предназначение — разбудить весь дом. Она тараторила что-то про облака, похожие на лебедей, и про то, что сегодня «точно случится что-то чудесное». Я, разумеется, не видела в облаках ничего, кроме белых клякс, и чудес не ждала.
— Энн, — ворчливо отрезала Марилла, поправляя на столе миску с овсянкой, — замолчи хоть на минуту. Твои речи не дают и кусок нормально прожевать.
Энн обиженно надула губы, но через секунду уже снова засияла. У неё это талант — даже если ей прикажут умереть, она сначала поплачет, а потом скажет: «Ну и всё же, какая прекрасная смерть!»
Я лениво ковырялась в каше. Внутри меня всё ещё сидало вчерашнее — его взгляд, его голос, его дурацкая привычка улыбаться так, будто он знает обо мне больше, чем я сама. Я ненавидела в себе то, что позволяю этим мыслям возвращаться.
⸻
По дороге в школу мы встретили Диану. Она, как обычно, держала Энн под руку, и они наперебой делились историями о «великой любви».
— Представь, Энн, — восторженно лепетала Диана, — если однажды кто-то встанет под моим окном и будет петь серенаду!
— О да! — подпрыгнула Энн. — Или напишет длинное-длинное письмо, в котором признается, что без меня жизнь не жизнь...
Я не выдержала:
— Да, а потом этот кто-то окажется глухим соседом и перепутает окно.
Обе прыснули, и мы втроём смеялись до икоты. Смех оборвался только тогда, когда я заметила его — Гилберта. Он шёл чуть поодаль, но глаза его были устремлены прямо на меня. Прямо. Будто никто вокруг и не существовал.
Я сделала вид, что не замечаю. Конечно же. Что мне ещё оставалось?
⸻
На уроке учитель с особым торжеством заявил:
— У вас новое задание. Каждый должен подготовить короткую речь и выступить.
Класс дружно застонал.
— Ну хоть кто-то здесь заставит нас думать, — сухо выдала я. — А не только щебетать, как воробьи.
Смех прокатился по классу. Учитель довольно кивнул, а Гилберт украдкой улыбнулся. Но я заметила и другое: рядом со мной сидел Чарльз — новый ученик, и он с готовностью протянул мне свою тетрадь.
— Смотри, я уже записал тему, — наклонился он ко мне слишком близко. Его локоть почти касался моего.
— Я и сама умею писать, — пробурчала я, но не отодвинулась.
Он что-то шепнул — глупую шутку, я даже не расслышала. А вот Гилберт услышал. Я краем глаза уловила, как он будто сжался весь. Щёки налились таким румянцем, будто его застали на месте преступления. Кулак — сжат под партой.
Кто-то сзади хихикнул:
— Что, Блайт, конкуренцию не выдерживаешь?
Гилберт ничего не сказал. Только после урока резко встал и вышел. Так быстро, будто его подстегнули. Красный. До ушей.
⸻
Я смотрела ему вслед и чувствовала неприятное покалывание где-то под рёбрами. Конечно, я сделала вид, что мне всё равно.
«Да что он себе возомнил? Думает, я буду за ним бегать? Пусть хоть лопнет от своей ревности!» — отрезала я мысленно.
Но всё равно... пустота.
Энн, конечно, заметила.
— Энли, он был какой-то странный. Почему он так ушёл?
— Спроси у своей магической вселенной, — отрезала я.
Она закатила глаза, но отстала.
⸻
Вечером во дворе было тихо. Даже слишком. Я видела, как Гилберт прошёл мимо, не взглянув на меня. Обычно он хотя бы улыбался, или кивал, или кидал какую-нибудь глупую фразу. Но сегодня — ничего.
Я притворилась равнодушной, но внутри вдруг стало холодно. Я поняла: если он уйдёт совсем...
Я прикусила губу и не договорила мысль даже самой себе.