глава 31,рассказанные имена и несказанные взгляды.
Глава 31.
"Рассказанные имена и несказанные взгляды"
Утро встретило Гилберта серым светом, вкрадчиво пробравшимся сквозь узкие щели ставен. Он проснулся не от птиц, не от шумов улицы, а от запаха — густого, сладковатого, терпкого — запаха овсяной каши, которую всегда готовил Себастьян. Странное ощущение: ещё не открыл глаза, а уже почувствовал заботу, заключённую в тёплой пище.
Гилберт медленно сел на краю своей кровати, провёл ладонью по лицу, будто смывая остатки сна. Комната встретила его простотой: деревянный шкаф, низкий стол, пара книг, оставленных на подоконнике. Всё казалось чужим и своим одновременно. Себастьян сделал это место почти домом, хотя слово «почти» всё ещё упорно цеплялось за мысли Гилберта, как заноза.
На кухне стояла миска каши. Большая деревянная ложка лежала рядом, и пар над кашей клубился ленивыми, прозрачными завитками. Гилберт взял ложку и стал есть, чувствуя, как тепло постепенно растекается по телу, будто напоминает: «жизнь продолжается, ешь, набирайся сил».
Дверь за его спиной скрипнула, и в комнату вошёл Себастьян. Он держал ладонь у лица, прижимал её к щеке так, словно пытался удержать боль внутри.
— Баш? — Гилберт поднял голову, заметив его вид. — Что с тобой?
Себастьян, нахмурив брови, попытался улыбнуться, но получилось жалко: улыбка тут же скривилась в гримасе.
— Зуб, — коротко сказал он, качнув головой. — Чувствую, будто он воюет со мной.
Гилберт засмеялся, хотя смех прозвучал мягко, с лёгкой ноткой участия.
— Ну, у меня тоже болел зуб, когда я был в твоём возрасте. Это нормально.
— Но я не в твоём возрасте, — с укором ответил Баш, и глаза его чуть сощурились, будто он хотел подколоть Гилберта. — Я старше тебя, если ты забыл.
Гилберт на миг замолчал, опустив взгляд в миску. В словах Себастьяна звучала правда: несмотря на возраст, Баш умел быть взрослым в тех вещах, где сам Гилберт всё ещё спотыкался.
— Ладно, — сдался он, — я знаю хорошего врача, завтра можем пойти.
Баш фыркнул, прижал щеку сильнее.
— Завтра? Я не могу терпеть так долго.
Гилберт пожал плечами, с нарочитой лёгкостью:
— Тогда я могу просто сломать его тебе.
— Нет уж, спасибо, — резко мотнул головой Баш и пошёл к себе. — Я лучше сам справлюсь.
Его шаги удалились в комнату, оставив после себя тишину. Гилберт доел кашу, задумался. Иногда казалось, что они меняются ролями: Баш — взрослый, решительный, сдержанный, а он — словно мальчишка, который всё ещё учится. Но, может быть, именно это и было настоящей дружбой?
⸻
Дорога в школу началась с того, что утренний воздух ударил в лицо свежестью. Лёгкий ветерок поднимал пыль с дороги, шевелил травы, оставшиеся по обочинам. Солнце ещё не набрало силу, и всё вокруг дышало прохладой.
Энли шла рядом с Энн и Дианой. Их шаги сливались, создавая почти музыку. Диана оживлённо что-то рассказывала, её глаза блестели, руки двигались в воздухе, словно помогали словам. Энн смеялась, поддакивала, её голос звенел, как колокольчик. А Энли... Она молчала, но её молчание уже было другим.
Не таким, как раньше — тяжёлым, закрытым, словно замком. Теперь оно было мягче. Она иногда бросала короткие реплики, позволяла себе усмехнуться или тихо согласиться. Между ними появлялись общие темы, и Энли удивлялась самой себе: оказывается, она может идти рядом и не чувствовать себя чужой.
— Смотри, — сказала Диана, показывая на облако в форме сердца. — Как будто нарисовано специально для нас.
Энн всплеснула руками, её воображение разрослось мгновенно: она начала придумывать историю о небесных художниках.
Энли хмыкнула, но на этот раз не с раздражением, а с каким-то едва заметным теплом.
⸻
Школа встретила их привычным шумом. Дети собирались у дверей, обменивались новостями, смеялись. В стороне стояла Джози, окружённая парой подружек. Она наклонялась к ним, что-то быстро шептала, и девочки то и дело бросали взгляды на Энли, потом прикрывали рты ладонями, сдерживая смешки.
Энли заметила. Но не дрогнула. Она прошла мимо, словно не слышала и не видела. Внутри было пусто и спокойно. Эти слова не касались её. Пусть Джози шепчет, пусть рисует мир так, как ей хочется. Это не имеет значения.
⸻
В классе воцарилась тишина. Мисс Стейси, строгая, но справедливая, писала на доске, и каждый её штрих оставлял белые линии мела. Ученики склонились над тетрадями. Перья царапали бумагу, создавая невидимый хор.
Гилберт сидел на своём месте, выводил буквы ровными рядами. Его лицо было сосредоточенным, спокойным, но в глубине глаз жила привычная искра — та самая, которая зажигала всё вокруг, едва он улыбался.
Энли изредка бросала на него взгляд. Не специально — просто взгляд сам находил его. Иногда она замечала, как он чуть морщит лоб, задумавшись, или как легко двигается его рука по бумаге. И каждый раз отворачивалась быстрее, чем он мог заметить.
Тишину вдруг нарушил звук шагов. Сначала один, неровный, потом второй, тяжёлый. Дверь открылась.
В класс вошёл Себастьян. Его лицо было бледным, глаза чуть прищурены, а ладонь всё так же держала щеку. Он выглядел так, будто последние силы оставил за дверью.
Гилберт мгновенно вскочил. Его стул заскрежетал по полу.
— Баш! — он подбежал к нему, поддержал за руку. — Зачем ты пришёл? Тебе же плохо.
Себастьян улыбнулся слабо, но от этого улыбка стала ещё более трогательной.
— Боль невыносимая,решил,что все таки к врачу все таки нужно.— ответил он тихо. — Думал, может, здесь будет легче.
Гилберт приложил ладонь к его лбу и нахмурился.
— У тебя жар.
В этот момент прозвенел звонок. Шум поднялся мгновенно: стулья загремели, дети встали, слова перемешались с шагами.
Энли поднялась, но её внимание было приковано к Себастьяну. Она шагнула вперёд, словно преодолевая невидимый барьер.
— Привет, — сказала она, протянув руку. — Ты Баш? Себастьян? Я о тебе много слышала.Я слышала,что вы очень хорошие друзья.
Себастьян моргнул, потом чуть улыбнулся — искренне, тепло, несмотря на боль. Его рука, горячая от жара, встретилась с её ладонью.
— Рад знакомству, — сказал он и добавил с лёгкой насмешкой: — Так это ты та самая Энли, про которую постоянно говорит Гилберт?
Гилберт замер. Его лицо вспыхнуло, как будто кто-то зажёг огонь прямо под кожей.
— А? Что? Что ты несёшь? — он поспешно схватил Башa за плечо, оттаскивая к двери. — Пойдём, тебе нужно лечь.
Себастьян усмехнулся, позволив увести себя.
Я стояла в коридоре ещё секунду, точно прибитая к полу. Слова Баша будто впились мне в кожу и теперь зудели, не давая сделать вдох: «ты та Энли, про которую постоянно говорит Гилберт?»
Он сказал это так просто, будто говорил о том, что небо голубое или трава зелёная. Но у меня внутри всё будто перевернулось.
Гилберт. Говорит. Обо мне. Постоянно.
— Чушь, — пробормотала я, будто могла отмахнуться от звуков так же легко, как от комара у щеки.
Я вышла из школы и почувствовала, как в лицо ударил холодный ветер — бодрый, пронзительный, с запахом речной сырости и дыма из чьей-то печи. Осень входила в свои права. Шумели листья под ногами, и каждый шорох будто вторил моим мыслям, разбросанным, как эти листья по дороге.
Зачем он это сказал?
Зачем Башу понадобилось открывать рот и бросать в меня эту фразу?
А ещё больше — зачем Гилберту вообще говорить обо мне?
Я закусила губу и ускорила шаг.
Перед глазами вставали сцены: как он глупо улыбался, когда подсовывал яблоко; как смеялся, когда я врезала ему табличкой; как упорно не отводил взгляд, когда меня ставили к доске. Я фыркнула, тряхнув косой.
— Подумаешь, — выдохнула я. — Может, он и говорит обо мне... но только чтобы жаловаться. Чтобы посмеяться вместе с Башем над какой-нибудь моей дерзостью. Конечно. Других причин нет.
Но почему тогда сердце стучало так, словно я бежала?
Я шла мимо полей, и небо было золотым, будто залитым расплавленным медом. Солнце садилось за холмами, окрашивая каждую тень в длинные, протянутые линии. И в этом сиянии всё казалось слишком ярким — даже мои мысли.
Может быть, он говорит обо мне иначе? Может, не только насмешки?
Я замерла на полпути, сжав кулаки в карманах. Эта мысль была опасной, как огонь, к которому хочется протянуть ладонь, хоть знаешь — обожжёшься.
— Глупости, Энли, — сказала я вслух. Голос прозвучал резко, но дрогнул в конце. — Ему просто скучно, вот и всё.
Ветер трепал подол платья, сбивал волосы на лицо. Я старалась смотреть на дорогу, на мелкие камушки под ногами, на оранжевые листья, но каждый предмет будто принимал форму его взгляда. Даже старая калитка, скрипящая от ветра, казалась мне его усмешкой.
Я прикусила щёку изнутри. Слова Баша звенели в ушах, и этот звон был хуже колокола в церкви — громче, личнее.
Когда наконец показался дом, я уже устала спорить с собой. Устала отрицать то, что разрослось внутри — тёплое, упорное, пугающее.
Я остановилась у крыльца, вдохнула запах свежего хлеба — Марилла, должно быть, вынула из печи батоны. В окнах дрожали огоньки лампы. Всё было таким привычным, таким надёжным. И всё же я чувствовала: что-то изменилось. Не снаружи, не в доме, а во мне самой.
— Ну что ж, — пробормотала я, поднимаясь по ступенькам. — Если он и говорит обо мне... пусть. Мне всё равно. Абсолютно всё равно.
Но сердце снова ударило в рёбра так, что я почти споткнулась.
И я поняла: самой себе я не верю.
Я вошла в дом, постаравшись хлопнуть дверью тише, чем обычно. В коридоре пахло хлебом и тёплым молоком, а ещё — той самой спокойной домашностью, которую я никак не могла в себе отыскать.
Энн сидела за столом в кухне, подперев щёку рукой. Перед ней лежала раскрытая тетрадь, и перо застыло в пальцах. Она задумчиво глядела в огонь в печи, словно искала там ответы на все вопросы мира. Когда я прошла мимо, она заметила меня краем глаза и тут же оживилась.
— Энли! — воскликнула она. — Где ты так долго была? Я уже думала, что ты отправилась в путешествие вокруг земного шара без меня.
Я фыркнула и повесила пальто на крюк у двери.
— Я всего лишь шла домой. Разве это похоже на кругосветку?
Энн нахмурилась, но её глаза сверкнули с тем же любопытством, что всегда.
— Ты странная сегодня. Обычно ты бы сказала что-нибудь колкое или придумала историю о том, как тебя похитили цыгане и хотели обменять на золотую корону.
— Сегодня мне лень, — бросила я и села к столу.
Марилла как раз поставила перед нами тарелки с супом и куском хлеба. Она взглянула на меня пристально — её глаз не проведёшь. Но ничего не сказала, только добавила ложку сметаны и ушла к шкафу.
Я ковыряла ложкой в тарелке, и горячий пар щекотал лицо.
— Энли, — начала Энн осторожно, словно ступала по тонкому льду, — с тобой всё в порядке?
Я подняла взгляд. Её глаза были огромные, искренние, и в них отражалось пламя свечи. В этот миг мне захотелось рассказать всё — про слова Баша, про то, как они застряли во мне занозой, про то, как я сама себе больше не верю. Но я сжала губы.
— Конечно, — ответила я, сделав вид, что хлеб интереснее любых разговоров. — Просто устала.
Энн долго на меня смотрела, потом медленно кивнула. Я знала, что она не поверила. Она всегда умела читать меня лучше, чем я сама себя.
После ужина мы ушли в спальню. Лампа горела мягким жёлтым светом, занавески дрожали от ветра. Энн легла на кровать, обняв подушку, и, как всегда, начала говорить. О школе, о Диане, о том, что завтра они собираются вместе учить стихи.
Я слушала вполуха, пока в голове снова и снова всплывала одна фраза: «ты та Энли, про которую постоянно говорит Гилберт?»
Я повернулась к стене, стараясь спрятать лицо в темноте.
— Ты сегодня и правда какая-то не своя, — прошептала Энн, зевая. — Но я уверена, что это пройдёт. Завтра ты снова будешь... собой.
А если завтра я уже не буду собой? — подумала я, но вслух ничего не сказала.
Только закрыла глаза, чувствуя, как в груди пульсирует то самое странное, тёплое и пугающее чувство, от которого не убежишь ни за какой океан.
И, кажется, впервые в жизни я боялась не чужих слов, не насмешек, а самой себя.