Глава 9,Шепот земли и молчание сердец.
Глава 9: Шёпот земли и молчание сердец
Снег всё-таки выпал.
Он лёг ровным, тонким покрывалом на тропинки, крыши и плечи людей, пришедших на похороны. Всё выглядело как на старой чёрно-белой открытке, только вместо ностальгии — холод в груди.
Мистер Блайт умер.
Спокойно, говорят. Во сне. Как будто жизнь у него вытянули за руку — мягко, но навсегда. Я не знала его близко, но лицо у него было доброе. Доброе и уставшее. Когда я впервые его увидела, он показался мне будто из другого времени — тихий, как Мэтью, только с печалью в глазах, будто он уже давно знал, что уходит.
И вот он ушёл.
А теперь его несут на плечах мужчины в тёмных пальто. Среди них и Гилберт. Он не плачет. Он не говорит. Лицо его — застывшая маска. Такое лицо бывает у людей, которые больше не знают, во что верить.
— Он был таким добрым, — шептала Диана, стоя рядом со мной. Её голос дрожал, как промёрзшая ветка. — Он однажды починил нашу тележку, не взяв ни монеты…
Энн молчала. Что-то в ней будто переломилось. Она стояла прямо, но губы её были белыми. Пальцы сжаты в кулаки так сильно, что ногти вонзились в кожу. Думаю, она чувствовала, как чувствую я: несправедливо. Просто… несправедливо.
Руби рыдала. Не театрально, не капризно — по-настоящему. Она держала платочек у лица и всхлипывала так, будто её собственный отец лежал в этом гробу. Может, в чём-то и лежал — в лице Гилберта, в тишине, в страхе остаться без дома. Ей ведь всё это страшно. Она не умеет скрывать. Завидую ей в этом.
Марилла была неподвижна. Смотрела, как священник читает слова из Библии, и не выдала ни эмоции. Но я видела, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих шаль. Знала ли она Джона Блайта раньше? Судя по тому, как она позже смотрела на могилу — да. Возможно, слишком хорошо.
Я стояла в стороне. Не рядом с сестрой, не с подругами. Просто стояла, пока холод не начал поедать мои щёки.
Где-то рядом закричала ворона.
И мне вдруг стало страшно за Гилберта.
Он остался один.
Похороны закончились. Люди медленно расходились, шаркая по свежему снегу, оставляя за собой рваные следы, как шрамы на белом. Кто-то говорил шёпотом, кто-то просто кивал в тишине. И только Гилберт стоял на месте — один, возле холмика с новым крестом и венками.
Я наблюдала за ним с расстояния, пока Диана и Энн не пошли домой. Руби осталась — постояла немного, утирая глаза, потом всё же ушла, будто не решалась подойти. А я решила. Не знаю зачем. Просто не смогла уйти, оставив его в этом молчаливом ледяном одиночестве.
Я подошла тихо. Не деликатно — я так не умею. Просто подошла.
— Прости, — выдохнула я.
Он не обернулся. Даже не шевельнулся.
— Я… просто хотела сказать, что если тебе нужно… поговорить. Или… — Я запнулась. Как это вообще делается? — Ну, просто знай, я рядом. Не прямо рядом. Просто… где-то поблизости. Понимаешь?
Он молчал. Молча смотрел на свежий холм земли, будто если будет достаточно долго глядеть, отец вернётся. Потом резко заговорил. Голос у него был глухой, с хрипотцой.
— Ты правда думаешь, что мне сейчас есть дело до твоих глупых слов?
Я не ответила. Просто замерла. А он обернулся. Лицо у него было усталым, мёртвым. Глаза покрасневшие, щёки бледные, губы сжаты в линию.
— Хочешь посочувствовать? Поздно. Все уже высказались. Все пожалели. Все подали руку. Только это не меняет ничего, понимаешь? — Он дышал резко, зло. — Он умер. И мне плевать, кто рядом и кто "где-то поблизости". Оставь меня в покое.
Каждое его слово будто билось об моё лицо.
Он сказал это... и отвернулся обратно к могиле. Как будто меня и не было вовсе.
Я не ушла,я все также стояла рядом,подумав,что ему нужно просто спокойствие,и если он захочет-заговорит.
— Он умер. И мне плевать, кто рядом и кто "где-то поблизости". Оставь меня в покое.
Он отвернулся. Думаю, ждал, что я уйду. Что развернусь гордо, как в романах, и шагну в закат под скрип снега и собственное самолюбие. Наверное, он надеялся, что я исчезну, чтобы его одиночество было настоящим, без посторонних глаз.
Но я осталась. Просто стояла.
Рядом.
Никаких слов. Ни сочувствия, ни глупых фраз, ни утешений.
Иногда человеку нужно, чтобы рядом был кто-то, кто умеет молчать правильно.
Я это умею.
Мы стояли вот так: он — с красными пальцами, с дыханием, превращающимся в пар; я — с колючим морозом под шалью и с болью в груди, которую я сама не могла объяснить.
Он снова посмотрел на могилу. А потом, спустя минуту, другую — бросил быстрый взгляд на меня. Не со злостью. Усталый, удивлённый.
Может, он не ожидал, что я не уйду.
Может, никто никогда не оставался.
— Ты же упрямая… — выдохнул он почти беззвучно.
Не вопрос. Не обвинение. Констатация.
Я не ответила. Только чуть повела плечом. Он, наверное, знал, что я упрямая. Все это знали.
— Он говорил, что мужчины не должны плакать.
Голос его дрогнул.
— Я не плакал. Даже сейчас. Я думал, если не заплачу — будет легче. Будто… будто я всё ещё держусь. Что я сильный.
Он на секунду замолчал, потом тихо добавил:
— Но я чувствую себя... как пустая коробка.
Он снова посмотрел на меня. И на этот раз не грубо, не отталкивающе.
Просто как человек, который боится сказать это кому-либо ещё.
Я шагнула чуть ближе. Не говорила. Не лезла с утешениями. Просто... протянула руку. Кулаком.
Он посмотрел на неё.
— Что это?
— Если хочешь ударить кого-то — можешь ударить меня. Лучше, чем носить всё это в себе.
Он хмыкнул — искренне, тихо. Почти улыбка.
-Дурочка,я девушек не бью.
Потом тяжело выдохнул, отвернулся, и чуть склонился к кресту, словно хотел что-то сказать отцу. Я снова осталась молча. Даже не дышала громко.
И знаете, в ту минуту он был не красивым, не дерзким, не "тем самым Блайтом", который сводит с ума половину школы.
Он был просто... сыном, которому некуда деть боль.
И мне показалось, что стоять рядом — это самое важное, что я делала за всю свою жизнь.
Я всё-таки заговорила.
Не сразу. Сначала просто смотрела, как он стоит перед могилой — не мальчик и не мужчина, просто обломок чего-то большого, что теперь навсегда потеряно. А потом голос сам вышел. Спокойный. Не утешающий — я не из таких.
— Я никак не смогу тебя утешить, — сказала я ровно, глядя в снег у его ног. — Слова — это… ну, это просто шум. Я понимаю твою боль не потому, что тоже хоронила кого-то. А потому что знаю, каково это — быть живым снаружи, но мёртвым изнутри.
Он не обернулся. Но и не ушёл. И это уже было чем-то.
— Когда вроде бы люди рядом… — я чуть пожала плечами, — но никто не ближе вытянутой руки. Будто ты сам себе на краю. И каждый шаг — это усилие. Ещё чуть-чуть — и провалишься.
Он стоял молча. А я продолжила.
— Я так ходила раньше. Много месяцев. Может, лет. Когда казалось, что меня самой нет. Просто оболочка. Привидение.
Снег медленно ложился нам на волосы, на плечи. Холод пробирал до костей, но я не замечала.
— А потом Энн устала от моей грусти.
Я хмыкнула.
— Дура. Болтливая, как радио. Лезла, куда не просят. Но она… как-то так, не специально, вытянула меня за руку. Сказала, что можно жить, не стиснув зубы. Что не всё потеряно. Я сначала плевалась, конечно. Но теперь... более-менее живая. Иногда даже смеюсь по-настоящему.Может я ей и не показываю свою любовь,но она самая близкая из всех знакомых.
Гилберт всё ещё молчал. Но дыхание его стало ровнее.
— Я не Энн. Я не скажу, что всё наладится, что твой отец где-то там смотрит с небес и гордится тобой. — Я фыркнула. — Может, и смотрит. А может — и нет. Мне от этого не легче. Тебе — тоже.
Он вдруг посмотрел на меня. Прямо. Впервые за всё это время.
И взгляд у него был другой — не острый, не гордый. Просто уставший. Но благодарный. Где-то глубоко внутри — я это почувствовала.
— Спасибо, — сказал он глухо.
Я кивнула,чуть улыбаясь.
Он повернулся к кресту, потом снова ко мне.
— Если бы не ты... я бы, наверное, кричал сейчас. Или ушёл куда-то. В лес. Один.
— Кричать тоже полезно. Иногда. — Я посмотрела на его сжатые пальцы. — А лес всё равно не твой. Сегодня он был мой. Так что прости.
Он слабо улыбнулся. И эта улыбка была... тёплой. Честной. Такой, что мне вдруг захотелось отвернуться и выругаться на снег. Потому что она делала внутри щекотно и больно одновременно.
Мы постояли ещё немного. Потом он кивнул — почти по-своему, как будто прощался, но не навсегда — и пошёл по тропинке.
А я осталась.
Потому что нужно было постоять ещё чуть-чуть — за него, за себя, за всех нас.
Я пошла обратно через лес.
Снег скрипел под ногами — терпеливо, медленно, будто сам понимал, что спешить некуда. Вокруг — ни души. Только я, тонкие чёрные ветви и небо, окрашенное в стальной оттенок, словно мир тоже взял траур.
Я шла молча. Не думала ни о чём конкретном. Или думала обо всём сразу.
О том, как хрупко держится человек на ногах, даже когда внутри рушится всё.
О том, как глупо мы боимся показаться слабыми, будто это преступление.
О том, как Гилберт, сильный, вечно усмехающийся, вдруг стал тем, кому я хотела дать руку.
О том, как я, вечная каменная Энли, оказалась рядом именно тогда, когда это оказалось нужно.
И о том, что я всё-таки умею чувствовать.
Когда я вышла из леса, небо уже начинало темнеть. Зелёные Крыши виднелись вдалеке — родные, такие неподвижные, будто ничего не случилось. Марилла на крыльце развешивала бельё. Джерри носился где-то у хлева. Всё по-прежнему.
Но внутри было совсем по-другому.
Я медленно поднялась по ступенькам. Открыла дверь.
В прихожей было тепло, пахло булками и чем-то лавандовым. Энн сидела на полу с книгой, но как только услышала, что я вошла, подняла голову и сразу подскочила.
— Энли! Где ты была так долго? Мы с Мариллой волновались… — начала она, но я не дала ей договорить.
Просто шагнула вперёд. И обняла её. Крепко. Так, как будто меня могло больше не быть.
Так, будто только сейчас я поняла, насколько сильно её люблю.
Она замерла в моих руках, а потом тоже обняла меня. Тихо, без слов.
Я уткнулась носом в её рыжие волосы, пахнущие деревом и солнцем.
И, чёрт возьми, мне вдруг стало легче.
Потому что, как бы сильно ни рушился мир — у меня была она.
Моя глупая, яркая, болтливая Энн. Мой дом.
Ночь наступила быстро. Она опустилась на дом, как мягкое, тяжёлое одеяло, и укутала всё — даже мои мысли.
Энн давно спала. Дышала тихо, прерывисто, как всегда после слёз — пусть она ничего не сказала, но я знала, что новость о смерти Мистера Блайта ударила и по ней. Она просто переживает всё... громче. А я — тише.
Я лежала на кровати и смотрела в потолок. Он был такой же, как всегда, но сегодня — чужой. Всё казалось немного не тем.
В голове не прекращался внутренний шум. Вроде бы тишина — а будто кто-то внутри шагал взад-вперёд, снова и снова, не давая заснуть.
Я вспомнила его взгляд. Гилберт стоял у могилы, как будто потерял не только отца, но и точку отсчёта. Он был пустой. Даже голос его — когда он резко сказал мне "уйди" — был не злым. Он просто не выдержал.
И знаешь, что самое странное?
Мне не хотелось злиться на него.
Я бы могла — ещё пару месяцев назад, я бы точно взвилась, развернулась, хлопнула дверью, громко сказала что-то колкое. Но сейчас... всё иначе. Он выглядел так, будто мог развалиться прямо посреди кладбища. А я — не смогла уйти. Просто стояла рядом. Потому что была уверена: когда он захочет — он скажет.
Я знала это по себе. Когда рушится всё — главное, чтобы кто-то не испугался твоей тишины.
«Ты всё ещё движешься, но будто внутри тебя уже нет». Я же говорила ему это. Не ради слов, а просто потому, что знала, каково это — выжить после потери, не зная, зачем.
И вот теперь я думаю, почему мне вообще так не всё равно.
Это ведь просто мальчик. Умный, красивый, раздражающий. Гилберт Блайт.
Но сегодня я не видела ни ухмылки, ни яблок, ни подколов. Только тишину.
Такую, от которой сжимается грудная клетка.
Может, он мне всё-таки... не безразличен?
Я зарылась в подушку, закусила губу, будто хотела этим утихомирить собственные мысли.
Но они уже не утихали. Не после всего этого.
——————————————
🥀Понравилась глава?Тогда голосуй!А также, пиши свое мнение в комментариях.всех люблю.🥀