Снова... жить 11
Каждое столетие, в этом лесу проводилось жертвоприношение.
Сектанты, люди которые хотели жить вечно. Те, кто верил, что если принести жертву прародителю вампиров удачно, то он Немо де Морсель пробудится и обратит их.
Они не знали, что он заточён и не может дать того что они хотят. Но надеялись.
Сначала приносили мужчину. Потом, через сто лет юношу. После женщину. Дальше девушку.
А в пятый раз четырёхлетнего ребёнка. Девочку.
Но вновь провал.
***
Она проснулась от удара боли когда её рану перевязывали. Слёзы текли сами без звука и без всхлипов. В тишине. Последнее что она помнила до этого момента, это удар кинжалом, боль, то как она долго ползла в сторону света, а после темнота.
Рядом незнакомая женщина. Сиделка. Она молча сидела и смотрела на ребёнка с жалостью.
Комната была небольшая, кроватей много. Внутри светло, а за окно ночь.
Когда женщина ушла, она осталась одна. Смотрела в белую стену с детскими рисунками. Где они были счастливы, в семье придуманных родителей.
Всё тело болело, но особенно там, где перевязка. Кровь ещё проступала.
Она почти не могла пошевелиться, лежала пластом. Слабость. Головокружение. Тошнота.
В комнате пахло кровью, едой, лекарствами и слабой сыростью.
За дверью слышались шаги, голоса и детский плач.
А она одна.
В столь маленьком приюте детей было не мало, пятнадцать-двадцать. Иногда они играли рядом. Она смотрела. Её звали, но она не могла. Она отворачивалась, когда становилось слишком тяжело.
Взрослые пытались говорить с ней, утешать, заставлять играть. Но если она просила оставить в покое, оставляли.
В одиночестве она сидела на кровати, смотрела в окно или разглядывала чужие рисунки. Очень редко, лёжа рисовала сама. Иногда шептала что-то себе под нос.
Она не плакала, не улыбалась. Лицо оставалось пустым.
Шли недели, месяцы, годы.
Она подрастала. Физически становилось лучше совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы начать ходить.
Время прошло и приют кончился.
После восемнадцати ей пришлось жить дальше. Она вышла в мир одна. Снимала комнату, работала где только можно. Платила за угол, за еду и за одежду, а на лекарства что были так нужны, всегда не хватало.
Болезнь жила в ней с детства. Старая рана сердца напоминала о себе каждый день. Иногда поднимался жар, часто кашель который рвал горло, не проходил неделями. Слабость, из-за которой она не могла встать. Головокружение, одышка. Она падала без сил и лежала, пока не поднималась сама.
В приюте её хотя бы лечили. А сейчас не кому. Рядом никого не было. Хозяйка дома не заглядывала, соседка не стучала, лекаря она не звала, нечем было платить.
Она ухаживала за собой сама. Или не ухаживала просто ждала.
Было одиноко и больно. Но не страшно. Она не боялась смерти, ждала её. Каждый год думала: «Ну, теперь точно».
Она ненавидела каждое минимальное улучшение самочувствия, потому что снова жить. Так же сильно она и видеть счастливые лица других людей, проходящих мимо. Так и дожила до восьмидесяти двух лет.
Однажды зимой, она упала на улице. Сердце едва гнало кровь, не могло согреть. Холод сжимал грудь больной старухи, не давал дышать. Она потеряла сознание.
Но никто её не нашёл. Она очнулась сама.
После целый месяц пролежала в своей комнате. Ела и пила то, что было под рукой. Хлеб, воду, если хватало сил встать. Если нет, то обходилась тем, что оставалось рядом.
Она вновь считала дни, думая о конце. Лежала и ждала. Но конец не приходил. Состояние чуть улучшалось.
Она выжила. Вновь.
Сил жить больше не было. Она лежала неподвижно днями не желая вставать. Лишь иногда, оглядывая комнату. А с щек соскальзывала слеза когда поглядывала на дверь. Словно ждала кого-то. Будто кто-то мог войти. Будто кому-то она нужна.
Со временем комната стала ещё беднее. Кровать. Тумба. Всё.
Хозяйка иногда заходила проверить, жива ли она ещё. Она оставила ей комнату, хотя платить ей было нечем. Это и было наивысшее милосердие к ней.
***
В последние дни она лежала у окна. Смотрела в стену. Мечтала. О чём, не знала.
Самый тихий момент наступил перед сужденной смертью.
Она лежала на спине и смотрела в потолок. Из окна слышала пение птиц. Старая, больная, сморщенная дева думала, почти без надежды: «Хотела бы я умереть сегодня. В этот самый спокойный момент».
Перед тем как заснуть и больше не проснуться, она почувствовала как на её ладонь опустилась чья-то рука. А в комнате раздался детский радостный смех. Много тёплых голосов окружили её.
Она почти незаметно улыбнулась.
Облегчение, свет и её воображение.
И это был её конец. Долгожданный.
А потом тихая темнота.
***
Вновь приют. Ей пять лет. Снова за дверью голоса и плачь детей.
Перед тем как открыть глаза, она услышала голос. Чужой. Старый.
— Ты вернёшься. Не потому что должна. А потому что мне так нужно.
Она смотрела на свои детские руки. Не понимая, отчего грусть поглощает целиком и болит в груди. Болело что то глубоко внутри, помимо раны.
Она не плакала. Молчала.
Не понимала, что вернулась.
Понимала лишь печаль. Только груз. Пустота в детском теле.
И непонятная, беспричинная усталость.
Снова... жить.
Она открыла глаза.
Ни резкого вдоха, ни крика. Просто ресницы дрогнули и она посмотрела в туманное небо.
— Айлин? — испуганный Ричи наклонился к ней, — Как ты?
Она моргнула и медленно перевела взгляд на него. На Ванессу. После на костёр, на лес.
— Я... — голос сорвался, — Я видела сон.
— Какой? — тихо спросила Ванесса, не выдавая своего недавнего беспокойства о ней.
Айлин долго молчала. Потом приподнялась на локтях, коснулась пальцами груди, где под платьем грела склянка с вампирической кровью.
— Всю жизнь, — сказала она, — Я видела всю свою жизнь.
