30 дней до самоубийства

Он проснулся от того, что в квартире было светло. Не просто рассвело, а солнце пробивалось сквозь разрывы в облаках, и пылинки плясали в его лучах, словно золотая пыль. Он лежал и смотрел на этот танец, и первая его мысль была: «Какая хорошая погода для съёмки».

Мысль была настолько неожиданной и чужеродной, что он на мгновение застыл, пытаясь осознать её. Съёмки? Он не думал о съёмках с того самого дня, когда монтировал тот безжизненный ролик о микрофоне. Это желание — не необходимость, а именно желание — ушло из него, как вода в песок. А теперь оно вернулось. Тихим, робким ручейком.

Он поднялся и потянулся. Мышцы мягко заныли, напоминая о вчерашнем дне, о генеральной уборке, о беге от самого себя. Но сегодня эта боль была приятной, как после хорошей тренировки. Он подошёл к окну. Воздух за стеклом был прозрачным, вымытым ночным дождём. Мир выглядел свежим, новым. И он, глядя на него, чувствовал себя... не новым, нет. Но починенным. Как старый механизм, в котором наконец-то сменили сломанную шестерёнку.

Он вспомнил вчерашний день. Записку. Её визит. Кофе. Молчание. Её слова: «У тебя уютно». И снова, как тогда, по его лицу поползла неуверенная улыбка. Он не стал её сдерживать.

Он приготовил завтрак — не овсянку, а яичницу с тостами. И съел её, сидя за столом, а не стоя у окна. Ритуал менялся. Медленно, но неотвратимо.

Потом он сел за компьютер. Не для того, чтобы разбирать почту или отбывать повинность. Он открыл папку с архивными проектами и нашёл тот самый файл — «Пустырь_финал.mov». Он запустил его. На экране поплыл знакомый пейзаж — серая река, пожухлая трава, голые деревья. Но сегодня он смотрел на него иными глазами. Он видел не символ своего отчаяния, а... просто место. Место, где он когда-то был. Место, которое стало точкой перелома.

Ему захотелось... не перемонтировать, а дополнить его. Сделать что-то новое. Не для публики. Для себя. Может, для неё? Эту мысль он отогнал, как слишком смелую.

Он начал экспериментировать. Наложил на видео тихую, меланхоличную инструментальную музыку. Поиграл со скоростью, сделал некоторые кадры почти замедленными. Он не ставил цели создать шедевр. Он просто играл. Как ребёнок с кубиками. И в этом процессе он ловил себя на том, что... получает удовольствие. От самого процесса. От того, что он может что-то создавать. Пусть и из обломков своего же прошлого.

Он просидел так несколько часов, полностью погрузившись в работу. И это погружение было иным — не бегством от реальности, а погружением в поток, в состояние, когда время останавливается, а ты существуешь только здесь и сейчас, в точке соприкосновения своих пальцев и клавиатуры.

К вечеру он закончил. У него получился короткий, двухминутный этюд. Настроение, а не история. Он сохранил его под названием «После дождя» и откинулся в кресле, чувствуя приятную усталость творчества, которую он не испытывал, кажется, сто лет.

И тут он осознал, что целый день не думал о Плане. Цифра «18» всплывала у него в голове пару раз, но не несла с собой привычного холодка страха. Она была просто цифрой. Как номер дома или автобуса.

Его размышления прервал стук в дверь. Негромкий, но уверенный. Он вздрогнул. Кто это? Он не ждал никого.

Он подошёл к двери, посмотрел в глазок. На площадке стояла Вера. В руках у неё были два пластиковых контейнера.

Он открыл дверь.
— Вера. Привет.

— Привет, — она улыбнулась ему, и сегодня улыбка была более уверенной, менее усталой. — Не помешаю?

— Нет, конечно, проходи.

Она вошла и протянула ему контейнеры.
— Держи. Я тут готовила, и получилось много. Суп и паста. Решила поделиться. Чтобы не пропадало.

Он взял контейнеры. Они были тёплыми.
— Спасибо, — пробормотал он, чувствуя, как по щекам разливается тепло. Это был не стыд, а скорее смущение от такой простой, бытовой заботы. — Очень... неожиданно.

— Да ничего неожиданного, — она махнула рукой, снимая куртку. — Я всегда готовлю с запасом. Хочешь, сейчас поужинаем? Если ты, конечно, не занят.

— Нет, я не занят, — он поспешно ответил и тут же спросил себя: а почему он так обрадовался этому предложению?

Они накрыли на стол. Он достал тарелки, разогрел еду в микроволновке. Аромат чеснока, трав и томатного соуса заполнил кухню, смешиваясь с запахом кофе, оставшимся с утра. Это пахло... жизнью. Простой, домашней, настоящей.

Они сели за стол. Первые несколько минут ели молча. Но это молчание было другим — не напряжённым, а почти что ритуальным. Они наслаждались едой, вкусом, теплом.

— Очень вкусно, — искренне сказал Руслан, зачерпывая ложку супа. — Прям как в детстве.

— Старый семейный рецепт, — улыбнулась Вера. — Секретный ингредиент — лук, который нужно карамелизировать целый час.

— Ого, — он впечатлённо поднял брови. — Я обычно либо заказываю, либо ем пельмени.

— Пельмени — это тоже святое, — парировала она.

И разговор пошёл. Сначала о еде. Потом о фильмах, которые они смотрели в последнее время. О книгах, которые давно собирались прочесть. О музыке. Они не говорили ни о чём важном. Ни о боли, ни о прошлом, ни о будущем. Они говорили о простых, бытовых, человеческих вещах. И в этих разговорах не было ни капли фальши.

В какой-то момент он рассказал ей про свой сегодняшний монтаж. Про видео с пустыря. Не вдаваясь в подробности, почему он там был, просто как о творческом проекте.

— Покажешь как-нибудь? — спросила она.

— Да, конечно, — согласился он, и это не вызвало в нём ни страха, ни сопротивления.

Потом он засмеялся. Над какой-то её шуткой про кота соседа сверху. Звук собственного смеха оглушил его. Он не помнил, когда смеялся в последний раз. По-настоящему. Не горько, не цинично, а просто — потому что смешно.

Они просидели за столом почти два часа. Когда еда закончилась и чай был допит, она посмотрела на часы.

— Ой, мне пора. Завтра рано вставать.

Он проводил её до двери.
— Спасибо, Вера. За всё. И за компанию, и за ужин.

— Спасибо тебе, что приютил, — она улыбнулась. — Спокойной ночи, Руслан.

— Спокойной ночи.

Дверь закрылась. Он остался один на кухне, среди грязной посуды и пустых тарелок. И снова, как вчера, одиночество не давило. Оно было наполненным. Наполненным звуками их разговора, эхом смеха, запахом её еды.

Он убрал со стола, помыл посуду. Движения его были спокойными, размеренными. Потом он подошёл к чёрному блокноту. Он открыл его, нашёл чистую страницу и начал писать. Почерк его был ровным, уверенным.

«День Восемнадцатый.
Сегодня был странный день. Хороший странный. Утром я захотел снимать. Не по работе, а для себя. Я смонтировал то видео с пустыря. Получилось... мирное.
А вечером она пришла. Принесла еды. Говорит, готовила много, чтобы не пропадало. Мы ужинали. Говорили ни о чём. Обо всём. О фильмах, о книгах, о музыке. Я смеялся. Я сегодня смеялся. Настоящим смехом. Я забыл, каково это.
План... Сегодня я не просто отложил его в сторону. Я начал забывать, на какой он был странице. Он стал блеклым, неважным. Как старая газета.
Когда она ушла, на кухне пахло её супом и пастой. И этот запах был лучше любого аромата в мире. Потому что это запах жизни. Простой, бытовой, настоящей.
Осталось 17.»

Он закрыл блокнот и убрал его. Он подошёл к окну. Ночь была тёмной, но в груди у него было светло и тепло. Он смотрел на звёзды, которых из-за городской засветки почти не было видно, и думал, что, возможно, где-то там, в другой вселенной, тот Руслан, который написал «30 дней», уже мёртв. А этот, который стоит у окна и чувствует запах чеснока и томатов на своей кухне, — это уже другой человек. Он сделал выбор. Ещё не окончательный. Но он его сделал. Он выбрал пасту, разговор и смех.

Он лёг спать, и сон пришёл к нему быстро, унося его в царство безмятежных, светлых сновидений.

Осталось 17.