Глава 14: День Семнадцатый
Сон был тёплым и глубоким, как парное молоко. В нём не было образов, только ощущения: мягкость подушки, тяжесть одеяла, безопасность. Он проснулся, потому что проснулся, а не потому, что его вырвало из забытья внутренним землетрясением. Первым делом он потянулся к телефону, чтобы проверить время, и вдруг осознал, что не ищет глазами цифру «17» на экране. Она была там, но не жгла сетчатку. Она просто была.
Он лежал и прислушивался к себе. Где-то на задворках сознания шевелилась тень вчерашнего дня — смех, вкус пасты, тепло от разговора. Эти воспоминания были как старые дружеские фотографии, которые согревают, а не ранят. Он попытался нащупать привычную пустоту в груди, то самое ледяное пятно, что жило там месяцами. Оно всё ещё было, но казалось меньше, притупившимся, как зуб после укола анестезии.
Он встал и подошёл к окну. За ночь небо снова затянуло сплошной серой пеленой, с которой моросил мелкий, назойливый дождь. Раньше такой день вогнал бы его в ещё более глубокую апатию. Сегодня он просто увидел дождь. Погоду. Факт.
На кухне он разогрел оставшийся суп. Аромат, вчера такой яркий и новый, сегодня казался знакомым, почти родным. Он ел, и каждый глоток был напоминанием — о ней, о вчерашнем вечере, о том, что он может быть не один.
После завтрака он сел за компьютер. Вчерашний творческий порыв не угас, а превратился в ровное, спокойное желание работать. Он открыл почту. Десятки непрочитанных писем. Раньше их вид вызывал тошноту. Сегодня он смотрел на них как на работу. Не как на проклятие, а как на задачу.
Он начал с самого простого. Короткие, деловые ответы. Потом перешёл к более сложным — предложениям о сотрудничестве. Он читал их внимательно, вдумчиво, и впервые за долгое время в нём шевельнулся не страх перед обязательствами, а... любопытство. А что, если? Что, если он согласится на этот стрим? На то совместное видео? Мысль уже не вызывала паники. Она была просто мыслью.
Он не давал согласия. Но он и не отказывался. Он оставлял возможность. То самое «если», которое она когда-то подарила ему, теперь жило и в его работе.
В середине дня он отвлёкся. Его взгляд упал на коробку с тем самым микрофоном, обзор на который он записывал в свой тридцатый день. Тот самый, где его голос звучал как голос робота. Он взял микрофон в руки. Пластик был прохладным и гладким. Он подключил его к компьютеру, запустил программу для записи.
Он не стал ничего писать. Не стал готовить речь. Он просто нажал кнопку записи и начал говорить. О чём? О дожде за окном. О том, как капли стекают по стеклу, сливаясь в ручейки. О том, как меняется свет в такой день. О том, как пахнет воздух после дождя — а пахнет он озоном и мокрым асфальтом. Он говорил тихо, почти шёпотом, просто описывая мир вокруг себя. Свой голос в наушниках звучал иначе — живым, задумчивым, настоящим.
Он записал пять минут такого импровизированного монолога и остановил запись. Он не стал её слушать. Не стал монтировать. Он просто сохранил файл под названием «Дождь» и отложил микрофон. Важен был не результат, а сам процесс. Акт говорения. Акт присутствия в мире и описания его.
После этого он снова вернулся к почте и закончил разбор. Он не ответил на все письма, но сделал достаточно. Ощущение выполненного долга было непривычным, но приятным. Оно не заполняло пустоту, но отодвигало её границы.
Вечером, часов в семь, он понял, что ждёт. Ждёт стука в дверь. Ждёт, что она снова придёт с едой или просто так. Он прислушивался к каждому шороху за дверью, и сердце его замирало, когда на лестнице раздавались шаги, чтобы снова забиться ровно, когда они проходили мимо.
Она не приходила.
Сначала он почувствовал лёгкий укол разочарования. Старая, знакомая мысль: «Конечно. Это было лишь разовое явление. Вежливость. Не более того». Но потом он вспомнил её улыбку, её смех, её простые слова. И понял, что не верит в эту старую паранойю. Она не пришла не потому, что он не нужен, а потому, что у неё, наверное, свои дела. Своя жизнь. И это было... нормально.
Он приготовил себе ужин — разогрел оставшуюся пасту. Ел один, в тишине. Но тишина эта не была гробовой. Она была наполнена вчерашними воспоминаниями. Он не чувствовал себя покинутым. Он чувствовал себя... человеком, который поужинал один, а завтра, возможно, поужинает с кем-то ещё. И в этой возможности была свобода.
После ужина он подошёл к чёрному блокноту. Он открыл его и перечитал вчерашнюю запись. «Я сегодня смеялся». Он провёл пальцем по этим словам. Они всё ещё были правдой.
Он перелистнул на чистую страницу. Писать сегодня было легко, но писать было почти не о чем. Никаких драм. Никаких открытий. Просто день.
«День семнадцатый.
Сегодня был обычный день. Дождливый. Я работал. Отвечал на письма. Не все, но многие. Впервые за долгое время я смотрел на них не как на приговор, а как на задачи. Было интересно. Немного.
Я записал голос. Просто так. О дожде. Никому не покажу. Это было... для себя. Чтобы проверить, могу ли я ещё говорить не в камеру, а просто в тишине. Могу.
Я ждал, что она придёт. Но она не пришла. И это нормально. У неё своя жизнь. Раньше такая мысль вызвала бы у меня приступ паники и самоуничижения. Сегодня я просто принял это как факт. Я не центр вселенной. И это даже к лучшему.
Я доел её пасту. На вкус она была даже лучше, чем вчера. Как будто впитала в себя что-то хорошее.
План... Я с трудом могу вспомнить, о чём он был. Серьёзно. Я помню, что он был. Но детали стёрлись. Как сон после пробуждения. Остаётся только смутное ощущение, что мне нужно было что-то сделать. Что-то важное. Но что именно — уже не разобрать.
Осталось 16.»
Он закрыл блокнот. Фраза «Осталось 16» не вызвала в нём ничего, кроме лёгкого удивления. Всего шестнадцать? А казалось, что прошла целая вечность.
Он подошёл к окну. Дождь всё ещё шёл. По стеклу стекали струйки воды, искажая огни города. Он смотрел на этот мир и думал, что, возможно, самое страшное в его Плане было не самоубийство, а та стерильная, абсолютная тишина, которая должна была за ним последовать. Тишина, в которой не будет ни запаха пасты, ни звука дождя, ни тёплого света в окне напротив, ни возможности просто так, без причины, записать свой голос.
Он лёг спать, и перед сном его последней мыслью было не число, а вопрос: «Интересно, о чём она сейчас думает?»
Осталось 16.