30 дней до самоубийства

Он проснулся, и первым, что проступило сквозь пелену сна, было не число. Не «22», холодное и неумолимое. А ощущение. Смутное, едва уловимое, как далёкий запах, который не можешь опознать. Ощущение пустоты, но пустоты иного свойства - не выжженной пустоши, а скорее... чистого листа.

Вчерашнее «если» Веры всё ещё висело в воздухе его сознания, но оно больше не жалило, не требовало немедленного ответа. Оно просто было. Как закон природы. Как погода за окном. Оно существовало как возможность, и сам факт этой возможности странным образом снимал с него груз необходимости - необходимости вспоминать, необходимость чувствовать, необходимость умирать.

Он лежал и слушал тишину. Она была прежней, но его слух изменился. Он улавливал в ней не угрозу, а просто... звук. Тиканье часов на кухне. Гудение процессора в компьютере. Свой собственный вдох и выдох. Это была музыка его одинокого существования, и сегодня она не резала слух.

Он поднялся с кровати. Движения его были медленными, но не тяжёлыми. Он не чувствовал привычного свинца в конечностях. Была лишь лёгкая, привычная усталость, как после долгой прогулки накануне.

На кухне он вскипятил воду, но, заваривая чай, поймал себя на мысли, что не хочет пить эту безвкусную жидкость. Ему захотелось... чего-то другого. Чего-то, что не входило в его скучный, аскетичный ритуал. Мысль была мимолётной, почти крамольной. Он отогнал её, но через минуту она вернулась, настойчивее.

Он посмотрел в окно. День был пасмурным, дул пронизывающий ветер. И тут его осенило. Мороженое.

Идея была настолько абсурдной, что он чуть не рассмеялся. Мороженое. В такую погоду. Зачем? Он не мог придумать ни одной логичной причины. Это было бы пустой тратой денег, пустыми калориями, бессмысленным действием. И именно поэтому мысль показалась ему внезапно неотразимой.

Это не было попыткой «стать счастливым» или «почувствовать вкус жизни». Нет. Это было нечто иное. Желание сделать что-то просто потому, что он этого захотел. Не для Плана, не для поддержания функционирования тела, не для контента. А просто так. Впервые за долгие-долгие месяцы.

Он колебался минут десять, стоя посреди кухни, словно собираясь на рискованное преступление. Потом, с решимостью человека, переступающего через невидимый барьер, он натянул куртку и вышел из дома.

На улице ветер сразу же облепил его холодными лапами, пытаясь просочиться под одежду. Он шёл, опустив голову, но на этот раз не потому, что не хотел видеть мир, а потому, что боролся со стихией. Это было физическое ощущение, реальное и яркое.

Он зашёл в первый попавшийся супермаркет. У входа стояли морозильные лари. Он подошёл к ним и уставился на яркие упаковки. Выбор оказался неожиданно сложным. Пломбир? Шоколадное? Фруктовый лёд? Он стоял, словно перед важнейшим жизненным решением, и снова почувствовал тот самый проблеск - не надежды, а простого человеческого любопытства. Какое он хочет? Прямо сейчас?

В конце концов он взял самое простое - вафельный стаканчик с vanilla ice cream. Он расплатился на кассе, и кассирша, зябко ёжась, бросила на него короткий, ничего не значащий взгляд. Ему было всё равно.

Он вышел на улицу, сорвал с стаканчика обёртку и отломил первый кусок вафли. Холодный, сладкий вкус ударил в нёбо. Он зажмурился от неожиданности. Он стоял на ветру, у стены супермаркета, и ел мороженое. Люди спешили мимо, погружённые в свои дела. Никто не смотрел на него. Он был невидимкой, совершающим бессмысленный, маленький ритуал на краю большого, безразличного города.

Он ел медленно, ощущая, как холод проникает в пальцы, держащие стаканчик, как сладость тает на языке. Это не было наслаждением. Это было... опытом. Чистым, незамутнённым, лишённым какого-либо подтекста. Он не пытался через этот вкус вернуть себе детство или ощущение счастья. Он просто ел мороженое. И в этой простоте была какая-то освобождающая сила.

Когда он закончил, он выбросил бумажную обёртку в урну и пошёл обратно. Вкус во рту ещё оставался. Холодный, сладкий, быстро тающий. Как и всё в этой жизни.

Возвращаясь, он не испытывал ни восторга, ни разочарования. Было лишь странное, лёгкое чувство - будто он провёл небольшой эксперимент над реальностью и реальность ему подыграла. Ничего не изменилось. Мир не стал добрее. Его боль не исчезла. Но он, Руслан, на пятнадцать минут перестал быть тем, кем был. Он стал человеком, который ест мороженое в холодный день. И этого было достаточно.

Он поднимался по лестнице, и его взгляд автоматически упал на площадку. И он замер.

Оба растения - его хлорофитум и её кактус - стояли на своих местах. Но земля в обоих горшках была тёмной, влажной. А у её двери, на полу, стояла та самая маленькая леечка в виде птицы.

Она поливала его растение.

Этот простой, бытовой жест поразил его сильнее, чем вчерашний глубокий вопрос. Вопрос был обращён к его душе, к его прошлому. А этот жест - к его настоящему. К тому, что было здесь и сейчас. К этому хлорофитуму, который он купил в порыве странного, отчаянного желания связи. И она эту связь признала. Поддержала. Не словами, а действием. Она взяла на себя крошечную заботу о его кусочке жизни.

Он подошёл к своей двери и увидел, что на ней, прилепленный кусочком скотча, видит небольшой клочок бумаги. Он отлепил его. Это была обычная страница из блокнота в клетку. На ней было написано всего несколько слов, аккуратным, женским почерком:

«Спасибо за компанию кактусу. Он сегодня особенно колючий :)»

Внизу был нарисован простенький смайлик. Улыбающийся.

Руслан стоял и смотрел на эту записку. Он читал её снова и снова. «Спасибо за компанию...» «...особенно колючий». И этот смайлик.

Он не помнил, когда в последний раз кто-то оставлял ему записки. И уж тем более - шутил с ним. Шутил! В его мире, состоящем из боли, отсчёта и чёрного блокнота, прозвучала шутка. Лёгкая, бытовая, ни к чему не обязывающая. Но это была шутка.

Он почувствовал, как по его лицу расползается улыбка. Слабая, неуверенная, почти забытая мышцами. Она возникла сама собой, без его воли. Он не пытался её сдержать.

Он вошёл в квартиру, держа в руках записку, как драгоценность. Он положил её на стол, рядом с чёрным блокнотом. Два текста. Два послания. Одно - о смерти. Другое - о колючем кактусе и смайлике. Они лежали рядом, и мир от этого не рухнул. Напротив, он стал как-то объёмнее, сложнее.

Весь оставшийся день он провёл в странном, спокойном состоянии. Он не пытался работать. Не пытался что-то изображать. Он просто существовал. Иногда его взгляд падал на записку, и он снова чувствовал ту же неуверенную улыбку. Это был не смех. Это было... узнавание. Узнавание того, что в жизни, даже в самой тёмной, есть место для таких вот, маленьких, глупых и прекрасных вещей. Для мороженого в холодный день. Для записок со смайликами.

Он думал о Вере. Не как о спасительнице, не как о символе. А как о человеке. О женщине, у которой, наверное, тоже есть своя боль, свои проблемы. Но которая нашла в себе силы не только задать ему трудный вопрос, но и подлить воды в его горшок и пошутить о колючем кактусе. В её мире, очевидно, находилось место и для того, и для другого. И, возможно, в его мире тоже могло найтись.

Вечером он подошёл к столу. Чёрный блокнот лежал раскрытым на чистой странице. Он взял ручку. Сегодня писать было... легко. Слова текли сами, рождённые не болью и не анализом, а простыми событиями дня.

«День Двадцать Второй.
Сегодня я купил мороженое. Ванильное. На улице было холодно, дул ветер. Я стоял у стены супермаркета и ел его. Это было не для того, чтобы "почувствовать вкус жизни". Это было просто потому, что я захотел. Впервые за очень долгое время я сделал что-то без причины, без цели, без смысла. Просто потому, что мог. И это было... нормально. Мир не рухнул. Ничего не изменилось. Но что-то внутри шевельнулось. Что-то очень маленькое.
Когда я вернулся, я увидел, что Вера полила мой хлорофитум. И оставила мне записку. "Спасибо за компанию кактусу. Он сегодня особенно колючий :)" Со смайликом.
Она пошутила. Со мной. Кто-то в этом мире пошутил со мной. Я не помню, когда это было в последний раз.
Сегодня не было ни борьбы, ни попыток вспомнить, ни отчаяния. Был просто день. С мороженым. С запиской. С лёгкой улыбкой, которая появилась сама собой.
План... Сегодня он кажется мне чем-то очень далёким. Не отменённым. Но отодвинутым. Как книга, которую ты отложил в сторону, потому что тебе вдруг попалась другая, с смешной картинкой на обложке. Ты ещё вернёшься к той, серьёзной книге. Но не сейчас. Сейчас ты смотришь на картинку и улыбаешься.
Я не знаю, что будет завтра. Впервые за все эти дни меня это не пугает. Мне просто... интересно. Интересно, будет ли завтра ещё что-то, что заставит меня улыбнуться. Хотя бы на секунду.
Осталось 21.»

Он закрыл блокнот. Он не чувствовал ни эйфории, ни всепоглощающей радости. Он чувствовал... покой. Тот самый хрупкий покой, который рождается не от отсутствия боли, а от принятия того, что кроме боли в жизни может быть ещё и мороженое, и записки со смайликами.

Он подошёл к окну. Ночь была тёмной, но в окнах горели огни. Он смотрел на них и думал, что за некоторыми из этих окон, наверное, тоже есть свои чёрные блокноты. И свои записки со смайликами. И, возможно, именно эти записки и не дают им окончательно захлопнуться.

Он лёг в кровать и почти сразу уснул. Сон был глубоким и безмятежным. Впервые за долгое время.

Осталось 21.