Глава 8: День Двадцать Третий
Он проснулся с ощущением, что его мозг работал всё то время, пока он был без сознания. Не спал, а работал — безостановочно, лихорадочно, как компьютер, запустивший сложнейшую вычислительную программу. И программа эта была посвящена единственному вопросу. Вопросу, который прозвучал вчера на лестничной клетке и с тех пор отзывался в нём оглушительным, немым рёвом.
«А вы не забыли, как бывает, когда просыпаешься утром и... ждёшь чего-то от нового дня?»
Эти слова стали навязчивой идеей, мантрой, проклятием. Они вытеснили всё остальное. Цифра «23» показалась ему на секунду, но не задержалась, отброшенная мощным цунами одной-единственной мысли: «Вспомнить. Я должен вспомнить.»
Он лежал с закрытыми глазами, сжав веки, впиваясь в темноту behind them, как в экран внутреннего кинотеатра. Он пытался насильно вызвать из небытия образы, ощущения, эмоции. Он требовал от своей памяти ответа.
Сначала — ничего. Чёрный бархат пустоты. Тишина. Он напрягал волю, стискивал зубы, пытаясь пробить эту стену. «Вспомни!»
И тогда, медленно, как первые капли перед ливнем, начали проступать картинки. Смутные, размытые, лишённые цвета и звука.
...Зимнее утро. Он, маленький, в пижаме, подбегает к окну. На улице снег. И он ждёт... ждёт, когда можно будет выбежать на улицу, лепить снеговика...
Но едва эта картинка возникла, её тут же затмила другая. Он вспомнил, как через час тот самый снеговик растаял под внезапным зимним дождём, оставив после себя уродливую груду грязного снега и его детские слёзы. Ожидание обернулось разочарованием.
Он отбросил это воспоминание, как фальшивую монету. Оно не подходило. Ему было нужно чистое, незамутнённое чувство.
Он копнул глубже.
...Каникулы в деревне у бабушки. Лето. Он просыпается от крика петуха. Солнечный зайчик пляшет на стене. Он ждёт... ждёт, когда можно будет побежать на речку, ловить рыбу, лазить по яблоням...
И снова — облом. Воспоминание о том, как он сорвался с яблони и сломал руку. О том, как его укусила оса. О том, как он не поймал ни одной рыбины. Ожидание снова оказалось обманчивым.
Он ворочался в постели, сжимая простыни в кулаках. Это было невыносимо. Каждое «хорошее» воспоминание было отравлено ядом последующего провала, боли, разочарования. Его память, как злобный цензор, вычёркивала всё светлое, оставляя лишь горький осадок. Она доказывала ему его правоту: нечего ждать. Всё хорошее — иллюзия, за которой неизбежно последует расплата.
Он заставил себя встать. Голова гудела от напряжения. Он чувствовал себя так, будто провёл ночь в рукопашной схватке с призраками, и все они оказались сильнее.
Он стоял под душем, и горячая вода, которая вчера ещё казалась ему приятной, сегодня обжигала кожу, не принося очищения. Он смотрел на своё отражение в запотевшем зеркале — осунувшееся, бледное, с лихорадочным блеском в глазах. Безумец, одержимый одной идеей.
«Ладно, — подумал он с отчаянием. — Если не могу вспомнить, я сымитирую. Сыграю роль. Сделаю всё, как делают те, кто «ждёт от дня чего-то»».
Это решение придало ему странной, истерической энергии. Он действовал резко, почти агрессивно. Он не просто сварил овсянку — он добавил в неё ягод из морозилки, посыпал орехами, как на картинках в интернете. Он не просто пил чай — он сел за стол, развернул салфетку, поставил чашку на подставочку. Он вёл себя как карикатура на человека, ведущего осмысленную жизнь.
Потом он включил музыку. Не свой обычный мрачный эмбиент, а что-то бодрое, ритмичное, с гитарами и бодрым вокалом. Звук заполнил квартиру, показавшуюся ему вдруг невыносимо пустой и безжизненной. Музыка была громкой, навязчивой, она била по ушам, но не могла пробиться сквозь стену его апатии. Она была как краска, набросанная на ржавчину — не скрывала, а лишь подчёркивала упадок.
Он сел за компьютер. «Ладно, — сказал он себе. — У человека, который ждёт от дня чего-то, есть планы». Он открыл блокнот и начал писать список дел.
1. Ответить на письма.
2. Смонтировать ролик про новую клавиатуру.
3. Сходить в спортзал.
4. Купить новую лампу.
5. Позвонить...
Он остановился. Позвонить кому? Родителям? С которыми он не говорил полгода? Друзьям? Которые давно разбежались по своим жизням и проблемам? Номера в его телефонной книге казались ему надгробиями на кладбище его прошлых отношений.
Он с силой отшвырнул ручку. Она ударилась о стену и сломалась. Чёрные чернила брызнули на обои. Он смотрел на это тёмное пятно, и оно казалось ему единственным честным элементом во всей этой бутафории.
Он попытался взяться за монтаж. Открыл проект. На временной шкале лежали отснятые вчера кадры с новой клавиатурой. Он включил запись своего голоса. Ровный, монотонный, лишённый всяких эмоций голос, рассказывающий о тактильности клавиш и RGB-подсветке. Он слушал его и чувствовал, как по спине бегут мурашки. Это был голос мертвеца. Какой уж тут «ожидание дня»?
К полудню он был морально и физически истощён. Вся эта комедия отняла у него последние силы. Он рухнул на диван и уставился в потолок. Программа «Вспомнить/Сымитировать» выдала критическую ошибку и завершила работу. Провал был полным и безоговорочным.
Он пролежал так несколько часов, впав в состояние, близкое к ступору. Мысли метались, как мыши в запертой клетке, не находя выхода. Чувство вины накатывало волнами — вины перед Верой за то, что он не смог дать ответ, вины перед самим собой за эту жалкую пародию на жизнь.
К вечеру в квартите стало душно. Ему нужно было выйти. Вынести мусор — последний ритуал этого провального дня. Он поднялся с дивана, чувствуя себя разбитым, как после долгой болезни. Он шёл по коридору, и его ноги были ватными.
Он открыл дверь и замер. На лестничной клетке, у своего кактуса, стояла Вера. Она что-то поправляла в земле пальцами. Услышав его, она подняла голову. И он увидел её лицо. Увидел тёмные круги под глазами, которые были и у него, увидел ту же усталость, ту же печать прожитых трудных дней. Но в её глазах не было того отчаяния, что грызло его. Была какая-то иная, глубокая усталость — не разъедающая душу, а просто... усталость.
Их взгляды встретились. Он не смог выдержать её взгляд и опустил глаза, чувствуя, как по щекам разливается жар стыда. Он чувствовал себя ребёнком, пойманным на вранье.
Он молча прошёл мимо, к мусорному chute, бросил пакет. Повернулся, чтобы идти обратно. Она всё ещё стояла там, прислонившись к косяку двери, и смотрела на него. Не осуждающе. Скорее... с пониманием.
Он сделал шаг к своей двери, надеясь проскочить, скрыться, похоронить себя в своей берлоге вместе со своим позором.
— Руслан, — тихо произнесла она.
Он остановился, не оборачиваясь.
— Не надо себя заставлять, — сказала она. Её голос был очень спокойным, почти шёпотом, но эти слова прозвучали для него громче, чем вчерашний вопрос.
Он медленно повернулся к ней. Он видел, что она понимает. Понимает всё. Его ночные метания, его жалкие попытки сегодня, его стыд.
— Я... — его голос сорвался, он сглотнул ком в горле. — Я пытаюсь вспомнить. Не получается.
Он произнёс это, глядя в пол, и это была самая честная фраза, сказанная им за весь день.
Он почувствовал, как она делает шаг в его сторону. Не приближаясь, просто сокращая дистанцию.
— Может, и не надо вспоминать, — сказала она после небольшой паузы. Её слова падали мягко, как лепестки. — Может, надо просто заметить, когда это чувство придёт снова.
Она сделала ещё одну паузу, более долгую, словно взвешивая следующую фразу.
— Если придёт, — тихо добавила она.
Это «если» повисло в воздухе между ними. Оно не было обнадёживающим. В нём не было ни капли сладкого яда надежды. Оно было... реалистичным. Чёрно-белым, как и всё в их с ней жизни. Оно не обещало чуда. Оно просто констатировало возможность. Очень туманную, очень призрачную, но — возможность.
Он поднял на неё взгляд. Впервые за этот разговор он посмотрел ей прямо в глаза. И увидел в них не жалость, не желание спасти, а странное, глубокое родство. Родство двух людей, которые знают цену боли и не ждут от жизни подарков, но почему-то продолжают поливать кактусы в пыльном подъезде.
Он не нашёл, что сказать. Просто кивнул. Словно заключив с ней молчаливое соглашение. Соглашение наблюдать. Ждать этого «если». Не требовать от себя невозможного, а просто быть готовым заметить.
— Спокойной ночи, Руслан, — сказала она и скрылась в своей квартире.
Он ещё долго стоял на площадке, глядя на её дверь. Внутри него что-то сдвинулось. Огромный, давящий камень, который он впустую пытался сдвинуть с места весь день, вдруг... не исчез, но перестал давить. Он всё так же лежал на нём, но теперь он знал, что не обязан его поднимать. Он мог просто... лежать под ним и ждать. Ждать, не зная, придёт ли избавление. Но сам акт ожидания, лишённый насильственного усилия, уже не казался ему пыткой.
Он вошёл в квартиру. Тишина встретила его, но теперь она не была вражеской. Она была просто тишиной.
Он подошёл к чёрному блокноту. Сегодня писать было легче. Слова шли сами, рождённые не отчаянием, а неким новым, странным смирением.
«День Двадцать Третий.
Сегодня я пытался вспомнить. Целый день. Я рылся в памяти, как в заваленном чердаке, перебирая обломки прошлого. Но каждый лучик света, который я находил, был отравлен. За каждой радостью стояла тень будущей боли. Каждое ожидание в моей памяти заканчивалось провалом. Моё же сознание услужливо подсовывало мне лишь те воспоминания, которые доказывали мою правоту — что ждать нечего.
Потом я пытался подделать это чувство. Сымитировать жизнь человека, который хочет жить. Я готовил "красивый" завтрак, включал "бодрую" музыку, строил планы. Всё это было жалко, нелепо и фальшиво. Я — плохой актёр в пьесе под названием "моя жизнь".
Вечером я встретил Веру. Она посмотрела на меня и сказала: "Не надо себя заставлять". Она увидела всё. Всю мою сегодняшнюю борьбу и всё моё поражение. Я признался ей, что не могу вспомнить. А она сказала нечто удивительное. Она сказала, что не надо вспоминать. Что надо просто заметить, если это чувство придёт снова.
"Если".
В этом слове нет надежды. В нём нет обещания. Но в нём есть... пространство. Возможность. Очень туманная, почти нереальная, но — возможность.
Я всё так же не жду от завтрашнего дня ничего. Но теперь я, кажется, буду ждать это "если". Не как спасения, а как... интересного явления. Как редкого погодного феномена, который, возможно, однажды случится.
Мой План... Он начинает казаться мне не решением, а преждевременным выводом. Слишком категоричным. Я поставил себе диагноз, не дождавшись всех симптомов. А один симптом, возможно, только что проявился. Его имя — любопытство. Любопытство к собственному "если". К тому, что может быть, а может и не быть.
Осталось 22.»
Он закрыл блокнот. Чувство опустошённости никуда не делось. Усталость была всё той же. Но к ним добавилось нечто новое — слабый, едва уловимый проблеск чего-то, что он не мог назвать. Не надежды. Не веры. Так... интереса. Интереса к завтрашнему дню не как к очередной единице отсчёта, а как к дню, в котором, теоретически, может произойти это самое «если».
Он лёг в кровать и уставился в темноту. Впервые за долгие недели он засыпал без ощущения, что проваливается в бездну. Он просто закрывал глаза, унося с собой в сон один-единственный вопрос, который теперь звучал не как обвинение, а как загадка: «А что, если?..»
Осталось 22.