Глава 3: День Двадцать Восьмой
Он проснулся от собственного крика.
Вернее, это был не крик, а сдавленный, хриплый звук, сорвавшийся с губ в тот момент, когда его сознание вынырнуло из пучины кошмара. Во сне не было монстров или апокалипсиса. Был он сам, стоящий посреди абсолютно белого, бесконечного пространства. И отовсюду, из самой пустоты, доносился голос. Тихий, настойчивый, без интонаций. Он не принадлежал никому и был похож на скрип несмазанной двери в заброшенном доме. Этот голос что-то говорил, что-то простое и неоспоримое, и от его слов леденела кровь. Содержания Руслан не помнил, но ощущение — липкий, парализующий ужас — осталось с ним, заполнив комнату, как ядовитый газ.
Он сел на кровати, обхватив голову руками. Сердце колотилось где-то в горле, выбивая неровный, сумасшедший ритм. Он пытался дышать глубже, но воздух не шёл в лёгкие, застревая комком в груди. Паническая атака. Он узнавал её. Они навещали его и раньше, но всегда были связаны с чем-то конкретным — дедлайном, провалом, конфликтом. Сейчас не было ничего. Только тишина и остаточный ужас от голоса во сне.
Постепенно дыхание выровнялось. Сердцебиение утихло, оставив после себя лишь глухую, ноющую боль в грудной клетке и дрожь в коленях. Он посмотрел на часы. Было шесть утра. До будильника — ещё час. Цифра «28» уже ждала его, холодная и неумолимая.
Он попытался снова заснуть, но стоило закрыть глаза, как ощущение того белого пространства и звук того голоса возвращались, заставляя его снова вздрагивать и открывать глаза. Война началась ещё до рассвета.
Он поднялся и побрёл на кухню. Сегодня ритуал приготовления чая давался ему с трудом. Руки дрожали, когда он наливал в чашку кипяток. Он не смотрел в окно. Сегодня вид серого утра вызывал не пустоту, а тревогу. Казалось, что за этим серым покровом что-то скрывается. Что-то, что ждёт.
Он сел за компьютер, но не включал его. Просто сидел, уставившись в чёрный экран, в котором отражалось его бледное, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. И тогда это началось.
«Почему ты тянешь?»
Мысль пронеслась в голове, быстрая и острая, как лезвие бритвы. Он вздрогнул, хотя в комнате было тихо. Это был не его внутренний монолог. Это был Чужой голос. Тот самый, из сна. Только теперь он звучал не извне, а изнутри.
«Двадцать восемь дней. Это так долго. Зачем ждать?»
Руслан сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Острая боль на секунду отвлекла его.
— Заткнись, — прошептал он в тишину.
Голос усмехнулся. Это была беззвучная, но ощутимая усмешка, леденящая душу.
«Ты с кем разговариваешь? С собой? Но я — это и есть ты. Самая честная часть тебя. Ты же сам всё для этого подготовил. Всё решил. Осталось только сделать последний шаг. Это же не больно. Это — тишина.»
— Нет, — твёрже сказал он вслух, вставая и начиная метаться по комнате. — Я не буду. Не сейчас. У меня есть план.
«План?» — голос прозвучал язвительно. «Это не план. Это отсрочка. Ты просто трусишь. Боишься темноты? Но ты уже в ней живёшь. Протяни руку... к кухонному шкафу. Там же так много острого. Всё блестящее, острое... Такой простой способ. Быстро. Решительно.»
Руслан зажмурился, прижимая ладони к ушам, пытаясь заглушить звук, который шёл не снаружи, а из глубины его собственного черепа. Перед глазами, против его воли, всплыл образ кухонного ножа. Не того, что лежал в ящике, а его острия. Блестящей, холодной стали.
— Нет! — его собственный крик оглушил его. Он дышал, как загнанный зверь, прислонившись лбом к холодной стене. — Я не сделаю этого. Я не...
«Почему? Потому что страшно? Это пройдёт. Один момент... всего один момент боли, а потом... покой. Ты же его хочешь? Ты так устал.»
Он почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Голос говорил то, что он сам думал все эти недели, месяцы. Но он говорил это с таким... искушением. Он не просто констатировал, он предлагал. Соблазнял.
Он оттолкнулся от стены и, почти бегом, направился в ванную. Он резко открыл кран и сунул голову под струю ледяной воды. Шок был настолько сильным, что на секунду всё внутри него замолкло. Вода текла по лицу, за шиворот, леденила кожу. Он поднял голову, глядя на своё мокрое, искажённое отражение в зеркале.
«Бесполезно,» — голос вернулся, теперь звуча чуть тише, но настойчивее. «Ты не сможешь убежать от самого себя. Ты можешь прятаться здесь, заливать меня водой, причинять себе боль... но я останусь. Я всегда с тобой. До самого конца. А конец может быть прямо сейчас. Зачем ждать?»
Он схватил зубную щётку со стакана и с силой швырнул её в зеркало. Пластик отскочил с глухим стуком, не оставив на стекле и царапины. Он был бессилен даже перед собственным отражением.
Он вышел из ванной, дрожа от холода и ярости. Ярости на себя, на этот голос, на весь мир. Он не включал компьютер. Он не мог. Мысли о работе, о контенте, о чём-то внешнем казались сейчас абсурдными, нелепыми. Как он может говорить о микрофонах, когда внутри него идёт война не на жизнь, а на смерть?
Он попытался читать. Взял с полки книгу, которую давно собирался прочесть. Но буквы сливались в бессмысленные чёрные линии. Он не понимал ни одного предложения. Голос не давал ему сосредоточиться.
«Смотри, какая толстая книга. Сколько в ней страниц. Ты всё равно не успеешь её дочитать. Никогда не успеешь. Зачем начинать?»
Он швырнул книгу в угол. Она ударилась о стену и с шумом упала на пол, страницы веером.
Он попытался включить громкую, агрессивную музыку, чтобы заглушить внутренний шум. Он надел наушники, выкрутил громкость на максимум. Барабаны и гитары оглушали его, вибрация проходила через всё тело. Но голос был всё равно слышен. Он не звучал поверх музыки. Он звучал под ней, сквозь неё, как навязчивая мелодия, которую нельзя выкинуть из головы.
«Шум не поможет. Ничто не поможет. Только тишина. Постоянная тишина.»
Он сорвал наушники и в изнеможении рухнул на пол посреди комнаты. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и слушал. Теперь голос говорил без остановки, перебирая варианты, рисуя картины, играя на его самых глубоких страхах и самом большом желании — желании покоя.
«Лекарства. В аптечке же есть снотворное. Таблетки. Это просто. Как заснуть. Только проснуться уже не придётся.»
«Окно. Пятый этаж. Высоко? Да. Но это всего лишь несколько секунд полёта. Свободного падения. А потом... ничего.»
«Веревка. Пояс. В гараже есть трос...»
Он ворочался на полу, сжимая голову руками, пытаясь физически выдавить оттуда этого незваного гостя. Он бормотал что-то бессвязное, мольбы, угрозы, молитвы, обращённые в никуда. Это была самая настоящая, примитивная борьба. Битва за контроль над собственным разумом.
— Я не хочу этого! — выкрикнул он, и голос его сорвался на фальцет. — Я не хочу умирать сейчас! Не так!
Эта фраза, вырвавшаяся из самых глубин, ненадолго ошеломила его самого. Он не хотел умирать сейчас. Не таким способом. Что это значило? Значит ли это, что он всё ещё цеплялся за свой План? За эти 28 дней? Или за что-то ещё?
Голос, казалось, тоже на секунду задумался. А потом продолжил, с новой, изощрённой жестокостью.
«Ага... Значит, ты просто выбираешь способ. Как истинный перфекционист. Хочешь, чтобы всё было красиво? Эстетично? Без крови, без беспорядка? Хорошо. Тогда таблетки. Это цивилизованно. Это чисто.»
Руслан застонал. Он был истощён. У него не оставалось сил сопротивляться. Мысли о том, чтобы просто пойти и сделать это, чтобы всё это прекратилось, становились всё навязчивее, всё соблазнительнее. Это был самый лёгкий путь. Просто сдаться.
И тут в дверь постучали.
Стук был негромким, но настолько неожиданным в оглушающей тишине его внутренней битвы, что он аж подпрыгнул на месте. Голос мгновенно стих, будто его и не было.
Руслан лежал, не двигаясь, не дыша. Может, ему показалось?
Стук повторился. Три чётких, вежливых удара.
Он медленно поднялся с пола, отряхнулся. Ноги были ватными. Он подошёл к двери и посмотрел в глазок.
На площадке стояла соседка. Та самая. В руках она держала небольшую картонную коробку.
Он колебался секунду, потом, с глухим щелчком, открыл дверь, оставив её на цепочке.
— Да? — его голос прозвучал сипло и грубо.
Девушка не смутилась. Она посмотрела на него своими спокойными, уставшими глазами.
— Извините за беспокойство. Это вам, — она протянула коробку в щель между дверью и косяком. — Курьер ошибся дверью. Я увидела вашу фамилию.
Он молча взял коробку. Она была лёгкой.
— Спасибо, — пробормотал он.
— Не за что, — она уже повернулась, чтобы уйти, но на секунду задержалась. Её взгляд скользнул по его лицу, по взъерошенным волосам, по мокрой майке. В её глазах не было ни любопытства, ни осуждения. Было... понимание? Нет, скорее, просто констатация факта. Факта, что он явно переживает не лучшие времена.
— Хорошего дня, — тихо сказала она и пошла к своей двери.
Он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. В руках он сжимал коробку. В ушах стояла оглушительная тишина. Голос пропал.
Он сидел так, может, десять минут, может, полчаса. Просто дышал. Дрожь понемногу утихла. Осознание того, что произошло, начало доходить до него медленно, как анестезия.
Он только что чуть не проиграл. Чуть не поддался. Его спасла... ошибка курьера? Случайность? Или этот короткий, ничего не значащий контакт с другим человеком, который напомнил ему, что за стенами его квартиры и его разума существует реальный мир, где люди получают посылки, ходят на работу и говорят «хорошего дня»?
Он посмотрел на коробку. Вскрыл её. Внутри лежала книга. Не его заказ. Совершенно незнакомый автор, незнакомое название. Он взял её в руки. Она была тёплой от того, что она держала её в руках.
Он не стал читать. Он просто держал её, ощущая её вес, шершавость обложки. Это был простой, материальный объект из внешнего мира. И он спас ему жизнь. По крайней мере, на сегодня.
Вечером он подошёл к чёрному блокноту. Рука всё ещё дрожала. Писать сегодня было невыносимо тяжело. Как описать то, что произошло? Как описать голос? Как описать страх и искушение?
Он сделал глубокий вдох и начал выводить буквы. Они выходили неровными, угловатыми, срывающимися в штрихи.
«День Двадцать Восьмой.
Сегодня был ад. В моей голове. Проснулся от кошмара. Потом... голос. Он был во мне. Он предлагал... он уговаривал. Разными способами. Это было невыносимо. Я почти сдался. Почти.
Я кричал. Боролся. Бросал вещи. Ничто не помогало. Он был сильнее.
Потом... постучали в дверь. Соседка. Принесла чужую посылку. Случайность. Глупость.
И голос... исчез. Сразу.
Почему? Потому что кто-то постучал? Потому что я увидел другого человека? Потому что мир напомнил о себе?
Я не знаю. Я не понимаю, что сегодня произошло. Я не понимаю, что это был за голос.
Я держал в руках чужую книгу и просто дышал. Это всё, что я мог делать.
Сегодня я не проиграл. Но это была не победа. Это было... перемирие. Хрупкое. На один день.
Осталось 27.»
Он закрыл блокнот. Он не чувствовал облегчения. Он чувствовал себя опустошённым, как после долгой, изматывающей болезни. Он знал, что голос может вернуться. Завтра. Или через час.
Но сегодня он ушёл. И этого было достаточно. Он лёг в кровать и повернулся лицом к стене, прижимая к груди ту самую, чужую книгу, как талисман, как доказательство того, что сегодняшний день был реальным.
Осталось 27.