30 дней до самоубийства

Солнечный луч, упёршийся в лицо, разбудил его не ласковым прикосновением, а навязчивым ударом. Руслан зажмурился, пытаясь отгородиться от наступающего утра, но свет давил на веки, заставляя их открыться. Он не спал — он отключался, проваливался в тяжёлое, безсновидческое забытьё, из которого вынырнул с той же усталостью, с какой и погрузился. Во рту был привкус медной проволоки и пыли, будто он всю ночь не дышал, а вдыхал затхлый воздух заброшенного помещения.

Он лежал неподвижно, пытаясь ощутить границы своего тела. Оно казалось чужим, непослушным грузом, прикованным к кровати невидимыми цепями апатии. Попытка пошевелить пальцами ног потребовала волевого усилия, сравнимого с поднятием тяжести. Каждый мускул отзывался тупой, ноющей болью, хотя физически он не делал ничего, что могло бы её вызвать. Это была усталость души, просочившаяся в плоть и кости.

Первой мыслью, проступившей сквозь мутную пелену сознания, была не мысль, а цифра. Чёткая, холодная, как циферблат.
Тридцать.

Она вспыхнула в мозгу неоновой надписью, беззвучной, но от этого не менее весомой. Тридцать. Столько дней оставалось до финиша. До тишины. До конца шума, который даже не был шумом, а был оглушительным безмолвием внутри него.

Он медленно, с тихим стоном, сел на кровати. Позвоночник с неприятным хрустом подал голос, будто протестуя против движения. Взгляд упал на приоткрытую дверь в коридор, за которой виднелись осколки на полу кухни. Он оставил их там нарочно — как напоминание. Как доказательство, что вчерашнее решение не было мимолётным порывом. Это был приговор, приведённый в исполнение. Просто процесс растянулся на месяц. Эти осколки были первым свидетельством начала конца. Артефактом его падения.

Он поднялся, и его ступни ощутили холод линолеума. Движения были выверенными, почти роботизированными, лишёнными какой-либо спонтанности или грации. Он перешагнул через хаос из фарфора, не глядя на него, как сапёр, переступающий через обезвреженную мину, которая уже не могла ему навредить.

На кухне он молча проделал утренний ритуал. Вскипятил воду в стареньком электрическом чайнике, который шипел и подрагивал, словко живое, несчастное существо. Заварил пакетик самого дешёвого чая, не глядя на этикетку. Выпил его стоя у окна, глядя на грязный, подтаявший снег во дворе и безрадостные бетонные плиты соседних домов. Вкус был как у горячей воды с лёгким привкусом бумаги и чего-то химического. Ничего больше. Ни намёка на удовольствие или просто ощущение. Он пил, потому что так было надо. Потому что тело требовало жидкости. Потому что План требовал поддерживать тело в рабочем состоянии.

День предстояло прожить. Не существовать — именно прожить, с полным, мучительным осознанием каждого пустого, бессмысленного момента. Он чувствовал себя актёром, который должен отыграть длинную, скучную пьесу перед пустым залом, зная, что финальный занавес уже опущен, и всё это — лишь формальность.

Он направился в комнату, которая служила ему и спальней, и кабинетом, и студией. Сегодня пространство между кроватью и рабочим столом показалось ему огромной, непреодолимой пропастью. Он преодолел её, сделав несколько медленных, тяжёлых шагов.

Он открыл ноутбук. Монитор загорелся, ослепляя синевой рабочего стола. Иконки приложений выстроились ровными рядами, как солдаты на параде. Он кликнул на иконку видеоредактора. Надо было сделать контент. Обычный, такой же, как вчера, как позавчера. Для зрителей ничего не должно было измениться. Маска должна была оставаться непроницаемой.

Файл с прошлым роликом всё ещё был открыт. Он уставился на временную шкалу, усеянную разноцветными полосками видео и аудиодорожек. Это был хаос, который он когда-то умел превращать в стройную историю. Сейчас это была просто куча мусора. Бессмысленные кадры, бессмысленный звук.

Он начал монтировать новый ролик — обзор на новую модель микрофона, который ему прислали на тест. Он включил камеру и начал говорить. Его голос звучал ровно, монотонно, лишённым каких-либо интонаций, будто он читал вслух инструкцию по сборке мебели. Он повторял заученные фразы о чувствительности, частотном диапазоне, соотношении сигнал-шум. Его лицо на экране предварительного просмотра было маской — знакомой, немного уставшей, но не выдающей и тени внутренней бури, вернее, её полного, абсолютного отсутствия.

Он сделал один дубль, второй, третий. Не потому, что что-то было не так с технической точки зрения — свет падал правильно, звук был чистым. А потому, что ему было всё равно. Казалось, будто между ним и камерой выросла толстая стеклянная стена, и он говорил не в объектив, а в никуда, в вакуум. В конечном счёте, он оставил самый первый вариант. «И так сойдёт». Эта фраза, прошептанная им в тишине комнаты, стала неофициальным девизом дня. Девизом всей оставшейся жизни.

Около трёх дня его желудок напомнил о себе тупой, сводящей болью. Есть не хотелось. Сама мысль о еде вызывала лёгкую тошноту. Но План подразумевал функционирование. Тело — это механизм. Механизм нужно заправлять топливом. Пусть и самым дешёвым, низкокачественным.

Он вышел в ближайший супермаркет. Яркий, неестественный свет, навязчивая музыка, громкие голоса — всё это обрушилось на него, как физический удар. Он почувствовал головокружение, схватился за ручку тележки, чтобы не потерять равновесие. Он двигался по залу, как лунатик, его взгляд скользил по полкам, не задерживаясь ни на чём. Он взял первую попавшуюся упаковку безвкусной лапши быстрого приготовления и батон чёрствого на вид хлеба. Оплатил покупку, не глядя в лицо кассиру, и поспешил на выход, в желанную прохладу и относительную тишину.

По дороге назад, поднимаясь по лестнице, он услышал за спиной лёгкие, быстрые шаги. Он машинально, не оборачиваясь, отступил к стене, пропуская соседку. Это была та самая девушка из квартиры напротив. Они иногда пересекались в подъезде, ограничиваясь краткими, вежливыми кивками.

— Спасибо, — тихо сказала она, проходя мимо.
Он лишь кивнул в ответ, уставившись в трещину на бетонной ступеньке под ногами.

В её взгляде, мельком брошенном на него, не было ни любопытства, ни жалости, ни раздражения. Была просто лёгкая, привычная усталость, такая же, как и у него. И в этом была какая-то странная, необъяснимая причастность. Ощущение, что они оба — пассажиры одного и того же полупустого ночного поезда, молчаливо согласные не мешать друг другу. Он поймал себя на этой мысли, на этой попытке найти хоть какую-то связь, и тут же, почти злостно, отогнал её. Не сейчас. Нельзя. Никогда.

Вернувшись домой, он сварил лапшу, заливая брикет кипятком прямо в кастрюле. Он съел её, не отходя от плиты, не замечая вкуса, просто проглатывая горячую массу, чтобы унять голодную боль. Потом сел перед телевизором и включил случайный сериал, один из тех, что шли фоном целыми днями. Яркие картинки мелькали перед глазами, диалоги сливались в монотонный, бессмысленный шум, прерываемый идиотски жизнерадостной рекламой. Он не следил за сюжетом, не сопереживал персонажам. Он просто убивал время. Отбывал повинность. Каждая минута, проведённая перед мерцающим экраном, была маленькой победой, ещё одним шагом к заветной цели.

Вечер опустился на город, и квартира снова погрузилась в тишину, теперь уже привычную, почти уютную в своей предсказуемости. Он отложил ноутбук, закрыл все вкладки, выключил телевизор. Наступила самая важная, самая трудная часть дня. Ритуал.

Он подошёл к столу, где лежал чёрный блокнот. Он взял его в руки. Обложка была шершавой и холодной, как надгробная плита. Он медленно открыл его, и страницы с тихим шелестом разошлись, обнажив первую запись — ту самую, с заголовком «30 ДНЕЙ» и датой начала отсчёта. Под ней было чистое пространство. Место для первого отчёта. Для первого шага в этой методичной хронике угасания.

Ручка в его пальцах казалась невероятно тяжёлой, инородной. Он сделал глубокий вдох, которого не чувствовал, и начал писать, стараясь, чтобы почерк оставался таким же ровным, безэмоциональным и дисциплинированным, как и сам План.

«День Тридцатый.
Начало отсчёта. Всё как всегда. Тишина. Ничего не чувствую. Кажется, я уже мёртв, просто ещё не лёг.
Сделал ролик. Ничего лишнего. Ничего не чувствую и здесь. В кадре. Говорил как автомат. Слова пустые.
Встретил соседку на лестнице. У неё уставшие глаза. Понял, что я не один такой. Это не приносит утешения. Лишнее подтверждение, что мир болен, а я — его часть. Ещё один сломленный винтик.
Съел лапшу. Без вкуса. Просто топливо.
Смотрел телевизор. Не видел, не слышал. Просто ждал, когда день закончится.
Жду. Осталось 29.»

Он перечитал написанное. Никакого катарсиса, никакого облегчения, никакого трепета. Только холодная, отстранённая констатация фактов, как в протоколе осмотра места происшествия. Он закрыл блокнот и отложил ручку. Миссия на день была выполнена. Первая галочка поставлена.

Он лёг в кровать, повернувшись лицом к стене, и уставился в одну точку, где обои слегка отходили от штукатурки, образуя едва заметный пузырь. За окном, в жёлтых квадратах других окон, теплилась жизнь. Где-то спорили, где-то смеялись, где-то просто жили, не задумываясь о том, что каждый день — это подарок или проклятие. В его доме была только тишина, сгущавшаяся с каждым часом, и обратный отсчёт, тикающий у него в голове с чёткостью метронома.

Осталось 29.