15
~~~~~~~~~~~
Готовлю для вас кое- что новое)
думаю выложу очень скоро
~~~~~~~~~~~~
Первые лучи солнца,вонзались в панорамные окна, разрезая полумрак пентхауса. Они выхватывали из тени футуристические очертания мебели, холодный блеск хромированных поверхностей и призрачные отблески на паркетном полу цвета венге.
Ангелина стояла посреди этой стерильной, почти музейной роскоши, чувствуя себя чужеродным телом. Всего несколько дней назад ее мир был другим.
Она подошла к гардеробной, огромной, как комната в обычной квартире, и машинально потянулась к одной из немногих своих вещей — простой темной водолазке из плотного кашемира и классическим брюкам-саронг из мягкой шерсти. Одежда была куплена наспех, в ближайшем бутике, по дороге из аэропорта. В ней не было ни капли ее прежнего стиля — тех воздушных платьев, шелковых блузок и утонченных костюмов, которые так любила ее мать.
Перед огромным зеркалом в полный рост, обрамленным холодным матовым металлом, она замерла. Отражение было чужим. Исчезла та безупречная кукла из салона визажиста, чье лицо было маской из тонального крема, румян и подведенных стрелок. Перед ней стояла бледная девушка с размытым макияжем вчерашнего вечера, с темными тенями бессонной ночи под глазами, которые казались еще глубже и выразительнее. Волосы, обычно уложенные в идеальную волну, сейчас были просто собраны в небрежный хвост, и несколько прядей выбивались, обрамляя осунувшееся лицо.
Но в этих глазах, в глубине расширенных зрачков, горел новый огонек. Оно было единственным, что согревало ее изнутри, пока мир вокруг рушился.
Из глубины пентхауса послышались шаги. Легкие, почти бесшумные, но узнаваемые. Ландо. Он подошел сзади, и его отражение возникло в зеркале за ее спиной. Он был уже одет — в простую черную футболку, обтягивающую торс и обнажающую рельеф мышц на руках, и в темные джинсы. Простота его одежды лишь подчеркивала его природную, почти животную грацию.
Он обнял ее, его сильные руки сомкнулись на ее талии, а подбородок уперся в ее висок. Его дыхание было теплым на ее коже.
— Готова? — его голос был тихим, густым, словно смешанным с остатками сна и невысказанной тревогой. В этих двух словах заключался целый океан смыслов. Готова ли к первому дню на новой работе? Готова ли встретить осуждение?
Ангелина закрыла глаза, погружаясь в его тепло, в этот мимолетный островок безопасности. Она почувствовала, как напряженные мышцы ее спины немного расслабились.
— Нет, — честно ответила она, и в этом признании было странное облегчение. Притворяться было бессмысленно. С ним — всегда. — Но у меня нет выбора.
Он мягко развернул ее к себе, заставив встретиться с его взглядом. Его глаза, обычно подернутые дымкой легкомыслия, сейчас были серьезными и пронзительными.
— У тебя всегда есть выбор, — поправил он ее, и его пальцы мягко провели по ее щеке. — Но этот — правильный. Ты выбрала себя. И я горжусь тобой за это.
Он наклонился и поцеловал ее. Глубокий, влажный, неспешный. В нем было обещание. Обещание защиты, поддержки, верности. Он словно передавал ей часть своей силы, своей неуязвимости, запечатывая их договор.
— Я всегда на твоей стороне. Помни это, — прошептал он, отрываясь от ее губ и прижимая ее лоб к своему. — Что бы ни случилось. Что бы ты ни услышала. Что бы ни почувствовала.
В этот момент в кармане его джинсов отчаянно завибрировал телефон. Ландо тяжело вздохнул, словто ожидая этого, и достал телефон. Взглянув на экран, он иронично хмыкнул.
— Команда уже в курсе, что я здесь. И что ты со мной, — он посмотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то предостерегающее. — Приготовься принцесса. Но не бойся.
---
Здание штаб-квартиры Макларена поражало не столько масштабом, сколько бездушным, пугающим совершенством. Стекло, сталь, бетон. Гигантские светодиодные экраны, на которых сменяли друг друга визуализации аэродинамических потоков и данные телеметрии.
Ангелина шла по бесконечному, похожему на туннель коридору, следуя за женщиной по имени Элис, менеджером по персоналу. Элис была воплощением корпоративного идеала — безупречный костюм-двойка, каблуки идеальной высоты, улыбка, отточенная до автоматизма, и глаза, в которых не было ни капли тепла.
Ангелина чувствовала на себе десятки взглядов. Они скользили по ее спине, оценивали ее простую одежду, задерживались на лице. Шепотков не было — здесь были слишком хорошо воспитаны для такого. Но тишина была красноречивее любого гула. Она была наполнена беззвучными вопросами: «Кто она? Что она здесь делает? По какому праву?». Атмосфера была насыщена скепсисом и скрытой враждебностью.
Ее проводили в открытое пространство, заставленное рядами одинаковых рабочих столов с глянцевыми белыми поверхностями. Каждое место было оснащено двумя мощными мониторами, создававшими ощущение командного пункта. Ее место было в углу, скромное и безличное, как и все остальные.
— Пока ознакомьтесь с системой. Ваш логин и временный пароль. Вся необходимая информация уже на почте. Добро пожаловать в Макларен
И она удалилась, оставив Ангелину одну в этом море молчаливого осуждения. Она села, включила компьютер и попыталась освоиться в сложной системе компании. Все было чужим, непонятным. Папки с названиями, состоящими из непроизносимых аббревиатур, базы данных, доступ к которым был ограничен. Она чувствовала себя мошенницей, ребенком, забравшимся в кабину пилота космического корабля.
Не прошло и пятнадцати минут, как к ее столу подошел мужчина. Лет сорока, в простой клетчатой рубашке и поношенных джинсах. На его лице, испещренном морщинами усталости, застыло выражение хронического, почти профессионального недовольства. За спиной у него, как щит, стояли двое молодых инженеров, с любопытством наблюдавших за происходящим.
— Я — Дэвид, старший инженер по аэродинамике, — представился он, не протягивая руки. Его голос был плоским, лишенным интонаций. — Вот вам первое задание. — Он бросил на стол распечатку. — Проверить данные по стабильности заднего антикрыла на высоких скоростях из последних тестов в Сильверстоуне. Нужно выявить аномалии. Данные... немного сырые. Разберетесь?
В его вопросе сквозила такая откровенная снисходительность, что у Ангелины внутри все сжалось. Это был не вопрос, а проверка. Ловушка. Она посмотрела на распечатку — столбцы чисел, графики с пиками и провалами, которые выглядели хаотично.
— Конечно, — кивнула она, заставляя свой голос звучать уверенно, хотя внутри все переворачивалось.
Как только Дэвид удалился вместе со своей свитой, ее телефон, лежавший на столе, затрясся от звонков. Сначала мама. Яркая, улыбающаяся фотография Розы, которая сейчас казалась насмешкой. Ангелина сглотнула ком в горле и отправила вызов на голосовую почту. Потом отец. Его спокойное, доброе лицо на дисплее вызвало такую волну тоски и вины, что она едва не сдержалась. Потом снова мама. И снова. Звонки были настойчивыми, истеричными, как сирена тревоги.
Она не выдержала. Схватив телефон, она почти побежала в сторону туалетной комнаты, единственного места, где можно было укрыться. Забравшись в дальнюю кабинку, она с дрожащими пальцами приняла вызов.
— Мама, я не могу сейчас...
— Ты что, совсем с ума сошла?! — истеричный, пронзительный крик Розы оглушил ее, ударив по барабанным перепонкам. — Ты сбежала! Ты знаешь, что ты натворила? Его отец только что разорвал все контракты с нами! Все! Он позвонил твоему отцу и сказал, что мы конченые люди! Что мы не умеем держать слово! Уитмены были нашим крупнейшим партнером! Мы банкроты, Ангелина! Банкроты! Из-за тебя! Из-за твоего эгоизма! Твой отец сейчас рыдает у себя в кабинете! Ты разрушила нашу жизнь! Ты уничтожила все, что мы строили годами!
Ангелина сидела на крышке унитаза, сжимая телефон так, что пальцы побелели от натуги. Она пыталась вставить слово, но ее голос был парализован. Она слышала за дверью кабинки, как кто-то вошел в туалет, замер, прислушался и так же тихо ретировался.
— Мама... он... он меня запер в комнате, — прошептала она, и ее голос прозвучал жалко и слабо даже для нее самой. — Он говорил со мной, как с вещью, он сказал, что я его собственность...
— А ты думала, он будет с тобой в стихах объясняться?! — прошипела Роза, и ее шепот был ядовитее крика. — Это бизнес, Ангелина! Взрослая жизнь! А ты все про свою дурацкую, романтическую любовь! Ты предала нас! Ради какого-то гонщика, который через месяц натешится тобой и бросит! Ты больше не моя дочь. Ты — позор для нашей семьи. Не звони нам. Никогда. Разбирайся со своей разрушенной жизнь сама.
Щелчок в трубке прозвучал громче любого хлопка двери. Он отозвался в полной, гробовой тишине туалетной комнаты. Ангелина опустила голову на колени, пытаясь сдержать рыдания, которые рвались из груди клокочущим комом. Чувство вины накрыло ее с головой
Она не знала, сколько просидела так. Когда она вышла из кабинки, ее лицо было бледным, но сухим. Она умылась ледяной водой, пытаясь смыть следы паники. В отражении в зеркале она увидела ту же самую девушку, что и утром, но теперь стальной огонек в ее глазах почти угас, затопленный холодной водой стыда и отчаяния.
---
Кабинет Брауна был таким же, каким и должен был быть кабинет человека, управляющего многомиллиардной империей. Минимализм, дорогие материалы, безупречный вкус. За огромным столом сидел сам Браун — седовласый, с лицом, испещренным морщинами, которые говорили не о возрасте, а о принятых решениях. Его глаза, цвета холодной стали, изучали гостя.
Ландо, напротив, развалился в кожаном кресле с видом полного и безраздельного хозяина положения. Но это была иллюзия. Каждая мышца его тела была напряжена, как тетива.
— Ландо, я ценю твою протекцию, твою веру в... талант, — начал Зак, выбирая слова. — Но то, что происходит... Ее семья втянута в какой-то скандал с Уитменами. Автосалоны Уитмен — наш давний партнер в Северной Америке. Их логотипы на наших машинах приносят миллионы. Это создает ненужный, крайне неудобный конфликт интересов. Пресса это обожает.
— Ее семья — это не она, — холодно, отчеканивая каждое слово, парировал Ландо. — Она — блестящий инженер. Вы видели ее резюме, ее дипломную работу. И Уитмены — жадные, беспринципные. Я с ними разберусь.
Стерлинг поднял густую седую бровь, сложив пальцы домиком.
— Как именно, позволь спросить? Ты собираешься проехаться по их выставочному залу на болиде?
— Это мое дело — Ландо не моргнул глазом. — Вы хотите талант? Он у вас есть. Официальный контракт. Сейчас. Или мне начать всерьез интересоваться предложениями от Феррари? — Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. — У них как раз горит вакансия пилота на следующий сезон. И, скажу по секрету, они были бы не против заполучить кого-то молодого, амбициозного... и с такой медийностью, как у меня.
Браун замер. Это был шантаж. Он знал его стоимость. Ландо был не просто быстрым гонщиком; он был иконой для молодого поколения, ходячим брендом. Его уход стал бы катастрофой для маркетинга команды.
— Ты играешь с огнем, Ландо, — тихо сказал Зак, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная угроза.
— Я гонщик, — улыбнулся Ландо, но его глаза оставались ледяными. — Я всегда играю с огнем. Это моя работа.
Мужчина тяжело, с шумом выдохнул, отодвинув от себя папку с документами.
— Она подпишет его у моего секретаря. Но предупреждаю, первое же пятно на репутации команды, первый намек на скандал с ее участием...
— Репутация будет безупречной, — Ландо встал, его движение было резким и полным решимости. — Я прослежу.
---
Остаток дня превратился для Ангелины в подобие пытки. Данные, которые дал Дэвид, были намеренно запутанными, противоречивыми и местами просто абсурдными. Одни параметры противоречили другим, графики выглядели так, будто их рисовал пятилетний ребенок. Она потратила несколько часов, пытаясь найти хоть какую-то логику, проверяя формулы, сверяя единицы измерения. Внутри нее росла холодная ярость.
Она не стала приукрашивать. В своем кратком отчете она четко и технически грамотно указала на все несоответствия, отметив, что предоставленные данные не выдерживают никакой критики и либо являются результатом грубейших ошибок при тестировании, либо были сфальсифицированы.
Ответ пришел мгновенно, как будто Дэвид только этого и ждал. Он появился у ее стола не один, а с теми же двумя молодыми инженерами. Его лицо было красно от притворного гнева.
— Что это за бездарный анализ? — он швырнул распечатку ее отчета на стол так, что листы разлетелись. — Вы вообще понимаете, с чем работаете? Или вам достаточно просто улыбаться определенным людям, чтобы здесь находиться и оскорблять своей некомпетентностью настоящих специалистов?
Тишина в офисе стала абсолютной. Замерли клавиатуры, прекратились разговоры. Все смотрели на них. Ангелина почувствовала, как по ее щекам разливается жар стыда, но вместе с ним поднялась и та самая ярость, что копилась весь этот бесконечный день. Ярость на мать, на Уитмена, на Дэвида, на весь этот несправедливый мир.
Она медленно поднялась. Ее рост был меньше, чем у Дэвида, но в ее позе была такая энергия, что он невольно отступил на полшага.
— Эти данные не выдерживают никакой критики! — ее голос прозвучал громко и четко, режущим лезвием в тишине открытого офиса. — Там нет аномалий, мистер Дэвид, там хаос! Или вы настолько некомпетентны, что не способны организовать элементарный сбор данных с тестов, — она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, — или вы намеренно пытаетесь меня подставить, чтобы опорочить и выжить из команды. Так что именно?
По лицам окружающих инженеров пробежала волна удивления. Никто не ожидал такой отповеди от новенькой, да еще и с такой репутацией.
Дэвид побледнел. Его расчет был на то, что она сломается, заплачет, убежит. Он не ожидал контратаки.
— Вам конец здесь, девочка, — тихо, но очень отчетливо, так, что слышали все в радиусе нескольких метров, прошипел он. — Вы здесь надолго не задержитесь.
Он развернулся и ушел, уводя за собой своих прихвостней. Ангелина стояла, все еще сжимая кулаки, ее колени дрожали, но внутри впервые за весь день появилось странное, горькое чувство удовлетворения.
---
Ангелина молча сидела на огромном диване, обняв колени и уставившись в темноту за окном. Огни города мерцали внизу, как рассыпанные бриллианты, но она их не видела. Она видела только искаженное гневом лицо матери, презрительную ухмылку Дэвида, десятки безликих осуждающих глаз.
Ландо вошел в гостиную, скинув на пути кожаную куртку. Он сразу все понял. Он подошел, сел рядом, но не стал ее обнимать. Он просто ждал.
И она рассказала. Каждую уродливую деталь. Истеричный крик матери и слова отречения. Подлый саботаж Дэвида и публичное унижение. Всеобщее молчаливое презрение коллег. Она говорила монотонно, без слез, будто выкладывала из себя осколки разбитого дня.
Ландо слушал, не перебивая. Его лицо становилось все мрачнее, глаза сужались, превращаясь в щелочки. Когда она замолчала, повисла тяжелая тишина. Затем он встал, подошел к столу и налил два бокала виски. Протянул один ей.
— Выпей. Тебе нужно.
Она послушно сделала глоток. Горячая жидкость обожгла горло, спустилась в желудок и разлилась успокаивающим теплом по всему телу, слегка унимая дрожь в руках.
— Дэвид — давно известный интриган и карьерист, — сказал Ландо, делая свой глоток. — Он метил на место ведущего инженера, которое теперь может занять ты. Его сынок, тот, что был с ним, — его протеже. Ты им на пути. А что касается Уитменов... — Он поставил бокал, достал свой телефон, нашел номер и нажал на видеовызов.
Трубку взял почти мгновенно. На экране возникло лицо Эндрю. Он был в своем роскошном кабинете, за массивным столом из красного дерева. Его лицо выражало высокомерное ожидание.
— Норрис? — его голус был полон самодовольства. — Что вам нужно? Чтобы извиниться за неподобающее поведение вашей... подружки? Слишком поздно. Ущерб нанесен.
— Вот что, Уитмен, — голос Ландо был тихим, низким и опасным, как шипение кобры перед ударом. — Вы завтра же, к полудню, восстановите все контракты с семьей Ангелины. Все, до последнего. И подпишете с ними новый, на пять лет, на выгодных для них условиях. С повышенной маржой.
Уитмен фыркнул, его толстое лицо исказилось в усмешке.
— И с чего бы это? Вы мне будете угрожать своими гоночными победами?
— Нет, — Ландо улыбнулся, но это была улыбка волка, вцепившегося в горло добыче. — Я вам буду угрожать расследованием ваших сделок с запчастями. Теми самыми, что вы продаете как оригинальные запчасти, но которые производятся в подпольных цехах в Восточной Европе. Без лицензии, без сертификации, с сомнительным качеством. У меня есть на руках инвойсы, фотографии производства, показания бывшего логиста вашей компании. И, разумеется, контакты людей в федеральной торговой комиссии. Один мой звонок, и ваша сеть автосалонов превратится в пыль. Ваши лицензии отзовут. Вам нынешнее банкротство семьи Ангелины покажется детским утренником.
Лицо Уитмена на экране стало землистым. Он попытался что-то сказать, но только беззвучно пошевелил губами.
— Вы... вы блефуете. У вас ничего нет.
— Попробуйте, — моментально парировал Ландо, его глаза стали абсолютно пустыми. — Контракты. Завтра. И вы навсегда забываете дорогу к Ангелине и ее семье. Если я еще раз услышу, что вы или ваш ублюдок приблизились к ней, позвонили ей, посмотрели в ее сторону — я вас уничтожу. Финансово, репутационно, морально. Понятно?
Он не дожидался ответа. Он просто положил трубку и отшвырнул телефон на диван.
Ангелина смотрела на него с широко раскрытыми глазами, полными не столько благодарности, сколько ужаса. Она никогда не видела его таким — холодным, расчетливым, безжалостным.
— Как ты... где ты взял эти сведения? — прошептала она.
— У меня есть люди, Ангелина, — он подошел к ней и опустился на колени перед диваном, взяв ее холодные руки в свои. Его ладони были горячими. — Люди, которые знают, где и что искать. И я никогда, слышишь, никогда не позволю никому причинить тебе вред
Он потянулся к ей, и их губы встретились. На этот раз поцелуй был другим. Не нежным, как утром, и не яростным, как в порыве страсти. Он был жаждущим. Полным той самой тьмы, ярости и первобытной силы, что клокотала в нем, но направленной теперь на ее защиту, на ее очищение. Он был солью на ее ранах и бальзамом одновременно. В этом поцелуе был весь ужас и вся жестокость дня, превращавшиеся в топливо для их общей страсти.
Его руки скользнули под ее водолазку, его большие, шершавые ладони прижались к горячей, гладкой коже ее спины, прижимая ее к себе так сильно, что она почувствовала каждый мускул его торса, каждое биение его сердца. Он снимал с нее одежду — сначала водолазку, потом бюстгальтер, потом брюки — не со спешкой. Каждым прикосновением, каждым поцелуем, который он оставлял на ее шее, плечах, груди, он словно говорил: «Ты здесь. Ты в безопасности. Ты моя. И ничто тронутое ими не имеет над тобой власти».
— Я не хочу, чтобы ты из-за меня становился таким... жестоким, — прошептала она, отрываясь от его губ, когда он снял с нее последнюю деталь одежды.
— Я всегда был таким, — он прикоснулся лбом к ее лбу, его дыхание было горячим. — Просто ты это видишь впервые. Это та часть меня, которая выигрывает гонки. Это не из-за тебя. Это ради тебя.
Он поднял ее на руки и перенес в спальню. Его губы снова опустились на ее кожу, но теперь их путь лежал ниже. В его прикосновениях не было и тени неуверенности, только уверенное, безраздельное владение и, в то же время, — бесконечная, почти благоговейная нежность. Когда он вошел в нее, она вскрикнула — не от боли, а от чувства полного, тотального возвращения домой, к самой себе.
Он двигался в ней с той же яростной концентрацией, с какой вел машину на пределе возможностей, на грани сцепления с трассой. Но теперь его единственной трассой было ее тело, его единственной целью — не победа, а даровать ей забвение, доказать ее ценность, выжечь боль огнем страсти. Она впивалась ногтями в его мускулистые плечи и спину, отвечая ему той же яростью, тем же отчаянием, тем же всепоглощающим облегчением. В этом единстве не было места прошлому и будущему, был только настоящий момент, наполненный болью, преображенной в удовольствие, и тьмой, преображенной в свет.
Позже, когда они лежали в темноте, сплетенные конечностями, его рука лежала на ее бедре, тяжелая, успокаивающая, заякоривающая ее в реальности.
— Завтра будет легче? — тихо, почти неслышно спросила она, прижимаясь щекой к его груди, слушая ровный, мощный стук его сердца.
— Нет, — так же честно ответил он, его голос глухо прозвучал у нее над головой. — Завтра будет так же тяжело.
Она закрыла глаза. Ее мир действительно рухнул. Все опоры — семья, репутация, привычная жизнь — были выбиты из-под нее. Но на этих обломках, в объятиях этого сложного, преданного ей человека, она нашла нечто гораздо более прочное и настоящее.