Детство
— Алё, Ангелина, ты как?
Голос мамы в трубке был горяч и ровен одновременно, будто она говорила через толстое витринное стекло, наглухо закрытое от любых посторонних, неуместных звуков нашего дома. Он был лишен привычных интонационных волн — ни взлетов тревоги, ни падений усталости. Это был голос-инструмент, голос-инъекция.
Я еще полузакрытыми, слипшимися от сна глазами уставилась в потолок. Солнце яростными лезвиями пробивалось сквозь щели жалюзи, рассекая полумрак номера на полосы — золотые, пыльные, полные медленно танцующих мошек. Мир за окном, шумный и настойчивый, казался мне в ту секунду чудовищно несвоевременным, навязчивым, как не к месту заигравшая музыка.
— Мама? — ответила я, растягивая слово, выигрывая драгоценные секунды, чтобы собрать рассыпавшиеся по сознанию обломки мыслей. Горло было сухим, ватным.
— Дело есть, — продолжила она, без лишних вводных, без «доброе утро» или «как ты». Ее фразы были всегда кинематографичны в своей обрубленности. — Папа говорит, что у нас всё готово. Нам только нужно, чтобы ты успела на вечер. Ты понимаешь, да? В Нью-Йорке ждут. Это важно.
Сердце не забилось чаще — оно дернулось одним резким, коротким колотом, будто кто-то ударил кулаком по натянутой струне где-то глубоко внутри. Нью-Йорк. Мои родители, любили этот город не как место, а как символ. Символ контактов, возможностей, тех самых золоченых дверей, которые они мечтали открыть для меня своим упорством, своими вечными разговорами за кухонным столом о «перспективах» и «связях». Но для меня этот город был еще и бесконечными коридорами школы, запахом дешевого кофе из столовой, давкой в метро и теми тихими, яростными моментами в туалетной кабинке, когда я изо всех сил старалась не выглядеть, не чувствовать себя «чьей-то» — дочерью, проектом, инвестицией. Мысль о том, что меня ждут там, снова, как щипцы, пыталась втиснуть меня в прокрустово ложе их ожиданий.
— Мам, — я говорила спокойнее, чем чувствовала, выдавливая из себя ровный, почти бесстрастный тон, — Ты хочешь, чтобы я прилетела в Нью-Йорк? Почему прямо сейчас? Почему всегда «прямо сейчас»?
— Потому что это у нас есть шанс, — ответила мама, и ее голос наконец-то смягчился, в нем проступила знакомая, утомленная нежность. — И папа считает, что это может стать переломным. Твоя тётя Ирина звонила — все говорят, что нужно использовать такой момент. Ты представляешь, какие люди будут там? Из совета директоров, Ангелина. Из тех самых фондов. Пожалуйста, попробуй их не разочаровать.
«Разочаровать». Слово, тяжелое, как свинцовая печать, застряло у меня в горле, перекрывая воздух. Какая-то тонкая, острая боль, словно от укола иглой, прошлась под грудной клеткой. Разочаровать их — значит подвести ту самую хрупкую, но невероятно прочную ветку семейных надежд, которую они так трепетно, по крупицам, склеивали всю свою жизнь. Но принять, подчиниться — значит снова, добровольно, надеть на себя ярмо публичной истории, к которой я не подписывалась, стать живым экспонатом в музее их амбиций.
— Мама, — сказала я медленно, подбирая каждое слово, как сапер мину, — я уважаю вас. Я знаю, что вы хотите как лучше. Но я не хочу, чтобы моя жизнь была чьей-то демонстрационной площадкой. Я нахожусь здесь, чтобы учиться и работать, а не для того, чтобы кто-то потом говорил: «Посмотрите, у Розы и Майкла теперь связи в нужных кругах».
— Ангелина, — в голосе мамы прозвучало не просто раздражение, а целая гамма чувств — и усталость от битвы за мое будущее, и страх, что я все испорчу, и какая-то почти отчаянная любовь. — Ты умная девушка. Умнее нас обоих. Но ты должна понимать: иногда приходится жертвовать личным, сиюминутным, ради будущего. Ты же не хочешь потом жалеть, что упустила такой шанс? Упустила все из-за своих... принципов?
Я глубоко вдохнула, и воздух в номере показался мне спертым, чужим. Желание кричать, бросить телефон, разбить его о стену, было почти физическим, сковывающим мышцы.
— Я не хочу жертвовать самим собой ради какого-то абстрактного «шанса»! — выдавила я, и слова полились, как ледяная вода, обжигая губы. — Если этот «шанс» требует, чтобы я прикрыла глаза на то, кто я есть, и без конца улыбалась, как заводная кукла, я не уверена, что это то, к чему я вообще стремлюсь. Это не успех, мама. Это капитуляция.
Молчание на другом конце провода заняло не треть секунды, а целую вечность. Оно было густым, тягучим, наполненным невысказанными упреками. Потом в трубке послышалось шуршание, и заговорил отец — его голос, басовитый и всегда чуть хриплый, был более ровным, сглаженным, но в его глубине, как под слоем льда, слышалась та же знакомая нотка опасения, почти страха:
— Доченька, мы только просим подумать. Взвесить все. Ты не обязана прямо сейчас давать ответ. Не обязана ничего решать. Просто... учти, что мы считаем это хорошей, нет, прекрасной возможностью для тебя. Для твоего будущего. И если что билеты уже куплены на день когда заканчивается гонка у Ландо
Я зажмурилась и представила их с болезненной четкостью. Нашу тесную гостиную, где каждый предмет знал свое место. Маму у плиты, с ее неизменной чашкой кофе, которую она почти не пила, а просто держала в руках для тепла. Папу в его застиранной до мягкости клетчатой рубашке, стоящего у окна и смотрящего на улицу, где за углом, в его воображении, уже должен был подъезжать тот самый «кто-то значимый», способный одним кивком изменить нашу жизнь. Мне захотелось бросить телефон, выбежать из номера, из отеля, умчаться куда глаза глядят, но я знала — этот разговор был лишь одной из многих сцен в длинной пьесе, где они были и режиссерами, и суфлерами, а мне отводилась роль, которую я все чаще отказывалась играть.
— Хорошо, — сказала я тихо, почти шепотом, сдаваясь, но не капитулируя. — Я подумаю. Честно. Но я прошу вас... умоляю. Не пихайте меня в роль, которая мне не подходит, в которую я не влезаю. Если я решу поехать — это должен быть мой осознанный выбор, а не просто очередной пункт в вашем генеральном плане.
— Мы понимаем, дочка, — сказал папа, но тон его был уже не столь уверенный, в нем появилась трещинка. — Мы любим тебя. Мы всегда на твоей стороне. Подумай. Позвони.
Разговор кончился на этой вежливой, примирительной ноте, но в ушах у меня остался навязчивый, высокочастотный шум, словно после концерта. Я села на край огромной, казавшейся теперь чужой, кровати, сжав в ладони еще теплый от щеки и руки телефон, и долго, ничего не видя, наблюдала за знакомыми тенями на стене — они плясали в такт дрожащим от сквозняка полосам света из-под жалюзи. В комнате тихо, ровно дышал Ландо; он спал на другом краю ложа, закутавшись в белую простыню до самых ушей, и в этот момент казался не звездой мирового масштаба, а просто усталым, совершенно уязвимым человеком — мальчиком, заснувшим после долгой игры. Его длинные, темные ресницы подрагивали, и я подумала, что, возможно, он видит сны не о триумфальных трассах и реве моторов, а о чем-то простом и далеком. Вид его спокойствия, этой безмятежной отрешенности, резал по живому — с ним, с этим спящим рядом человеком, как будто всё — и одновременно ничего — не зависело от меня. И это пугало сильнее любого крика или скандала.
Я поднялась и, как лунатик, побрела в ванную. Горячая, почти обжигающая струя душа пыталась смыть с кожи не только пот и следы сна, но и липкий налет пережитого разговора. Под водой, оглушающей и плотной, мысли пульсировали, то накатывая, то отступая, как приливы: «Я не хочу быть чьей-то иллюстрацией. Я не хочу быть страницей в чужом портфолио.» Но — и это осознание было ошеломляющим, как удар током — за этот короткий, невероятно насыщенный срок моя жизнь, все ее нити, плотно, неразрывно переплелись с жизнью этого спящего в соседней комнате человека. Мы делили не только крышу над головой, но и тихие ужины, пьяные шепотом сказанные признания в два часа ночи, смех над абсурдными ситуациями, споры о физике и аэродинамике. Между нами возникла та самая хрупкая, но прочная близость, которую можно было уместить в ладонь, прикрыть рукой, как пламя свечи от ветра. И это было и тепло, и свет, и одновременно — подозрительно, опасно, потому что я с ужасом понимала: если оставить все как есть, позволить этому пламени разгореться, рано или поздно оно поглотит меня целиком, оставив от Ангелины лишь тень рядом с великим Норрисом. Я не хотела этого. Не сейчас. Не так. Мне нужно было учиться, расти, находить свое собственное, а не растворенное в нем место. Может, единственным верным решением было уехать? Сорваться с этого карусельного круга и уехать — на курсы повышения квалификации, в заброшенную мастерскую, в другой город, в другую страну, где никто не будет пытаться вписать мой портрет в готовые рамки их схем? Это решение, горькое и тяжелое, звучало в моей голове как единственный возможный акт самосохранения.
Выбравшись из душа, я не стала долго возиться. Надела простое, почти аскетичное белое платье из хлопка — без единой складочки, вышивки, декора. Оно висело на мне прямым, ни к чему не обязывающим силуэтом. Легкая ткань, скроенная так, чтобы не облегать, не подчеркивать, не привлекать лишнего внимания. Я хотела быть незаметной, но не невидимой. Не анонимной. Весь мой вид, от скромного платья до босых ног, должен был кричать: «Я здесь сама по себе. Я не часть декораций. Не для шоу». Я быстро высушила волосы феном, но не стала их укладывать — оставила распущенными, естественными, чуть вьющимися от влаги. Никакого макияжа. Только я.
Когда я вернулась в спальню, Ландо уже не спал. Он потянулся с тихим стоном, приподнялся на локте — и, как всегда, сделал это без суеты, с той врожденной грацией спортсмена, которая была в его каждом движении. Его взгляд, еще мутный ото сна, нашел меня, и без единого слова он поднялся, подошел и обнял. Его объятие было не просто формальным прикосновением; оно было теплым, плотным, трехмерным. Его рука, сильная и уверенная, обвила мою талию, а щека на секунду прижалась к моему виску, и в этот миг весь шумный, сложный, требовательный мир сжался до этой одной точки соприкосновения.
— Ты в порядке? — спросил он тихо, его голос был низким, хриплым от сна. В этом простом вопросе читалась не просто вежливость, а та самая профессиональная, выверенная до мелочей забота о детали, которая делала его великим гонщиком.
— Вроде, — ответила я, чувствуя, как под его ладонью замирает каждый мускул. — Просто... размышляю.
Он отпустил меня, но его взгляд, пронзительный и теперь полностью задержался на моем платье, на моих распущенных волосах. На нем была только темная спортивная футболка, и он, не глядя, нашел на стуле свою фирменную, с логотипом McLaren, натянул ее одним точным движением, а сверху накинул простую черную куртку-бомбер. Этот символ, был частью его униформы, его идентичности, его панциря. Он вздохнул, коротко и глубоко, подобрал с пола свою спортивную сумку, уже собранную с вечера. Ровно в тот момент, когда мы спускались вниз на лифте, к подъезду плавно подкатил черный, отполированный до зеркального блеска седан. Он ждал, тихий, мощный, без единой царапины, идеальная машина для идеального пилота.
В салоне пахло кожей и свежестью. Ехать было спокойно, почти гипнотически. Я уставилась в окно, наблюдая, как мимо проплывают чужие жизни: люди торопились на работу, вывески кафе и магазинов мигали назойливой рекламой, и вся эта суета, вся эта спешка казались мне в тот момент бесконечно чужими, далекими от моих собственных, клубком спутанных мыслей. Мы добрались до трассы, и я намеренно задержалась в машине на лишние полминуты, наблюдая, как Ландо выходит, как его окружают люди, как вспыхивают первые вспышки камер. Я вышла позже, сделав вид, что что-то ищу в сумке, — мелкая, детская тактика укрытия: позволить ему быть в центре его мира, а самой остаться на периферии, в тени, чтобы никто не искал в моей фигуре повода для вопросов, для обсуждений, для сплетен.
Я прошла в боксы, слившись с толчей механиков и инженеров. Там уже кипела жизнь, настоящая, а не показная: звенели металлом инструменты, шипели пневматические гайковерты, в воздухе висел священный для меня запах — коктейль из раскаленного металла, выхлопных газов, горячего масла и свежего кофе. Ландо уже был в своем гоночном комбинезоне, превратившись из человека в пилота, в элемент сложнейшего механизма. Его движения были строги, выверены, каждое слово, брошенное инженеру, — точно и по делу. Я поздоровалась за руку с механиками, с которыми работала последние дни; они улыбались мне не как «подруге Ландо», а как коллеге, кивали, один даже похлопал по плечу — «Рад тебя видеть, Ангелина». Это молчаливое признание было дороже любых слов.
Практика началась с привычного, но оттого не менее мощного ритуала. Сначала — установочные выезды: машина выруливает из бокса, выходит на круг, возвращается, доклады пилота, тирада данных с телеметрии, корректировки. Я стояла с планшетом, прижав к уху наушник, вживаясь в ритм радиопереговоров, читая бегущие строки цифр и графиков, фиксируя замечания. Каждое принятое решение — изменить угол атаки антикрыла, подкачать шины, добавить жесткости в подвеску — было звеном в длинной цепи, ведущей к идеальному кругу. Быть здесь означало чувствовать не просто шум и гул, а ритм — синхронную работу десятков людей, движение как единый, дышащий организм. Ландо был дирижером этой симфонии — его голос в рации был спокоен и точен, когда требовалась холодная голова, и становился твердым, как сталь, когда на кону была решающая доля секунды.
Практика пролетела в вихре технических терминов, визга шин на предельной скорости, бесконечных проверок и микроскопических корректировок. Я чувствовала, как внутри меня растет странная, твердая уверенность — мне доверяли реальную работу, и это доверие было самым ценным признанием из всех возможных. А потом началась квалификация. И атмосфера в боксе сменилась. Воздух стал густым, напряженным, как перед грозой. Каждая секунда на счету. Механики двигались как части отлаженного хронометра, их лица были масками сосредоточенности.
В перерыве между сессиями я зашла в моторхоум, чтобы глотнуть воды и перевести дух. И попала в другой мир. Там, в прохладной тени кондиционеров, сидели они. Девушки. Не женщины, а именно девушки — существа с обложек глянцевых журналов, сошедшие со страниц. Безупречные. Ухоженные до последнего волоска. Они сидели небольшими группками, их тихий, мелодичный смех был частью интерьера. Они обсуждали последние коллекции, новый салон красоты в Монако, сложности макияжа, устойчивого к жаре. И я вдруг, с болезненной ясностью, поняла: это жены и подруги пилотов. Их уверенность, их незыблемый статус зиждился на их внешности, на их умении быть украшением, на их безупречных улыбках, обращенных в объективы.
Одна из них, высокая блондинка в белоснежном строгом жакете, который стоил, вероятно, больше, чем вся моя университетская стипендия за год, бросила на меня беглый, оценивающий взгляд. В ее синих, холодных, как горное озеро, глазах не было ни неприязни, ни интереса — лишь легкое, почти незаметное любопытство. Я невольно посмотрела на свои руки — с коротко подстриженными ногтями, со следами смазки, которую не удалось оттереть полностью. Мое простое белое платье на фоне их дизайнерских нарядов казалось монашеской рясой. Сравнение не вызвало зависти — лишь острое, щемящее наблюдение: мы с ними находились по разные стороны одной и той же сцены. Они были частью витрины, блестящей, глянцевой. Я была частью механики, скрытой в недрах этого сложного организма. И это различие делало меня другой. Не хуже. Не лучше. Просто другой. Чужой.
Я нашла свободный столик в самом углу, подальше от всеобщего внимания, и уткнулась в стакан с водой, дожидаясь, когда Ландо освободится. Он появился на пороге, все еще в комбинезоне, расстегнутом до пояса, лицо влажное от пота, с красными следами, оставленными краем шлема, волосы взъерошены. Он не сразу увидел меня — сначала был короткий, интенсивный разговор с главным инженером, потом обмен репликами с пиар-менеджером, и лишь потом его взгляд, выхватив меня из полумрака угла, на мгновение задержался, смягчился. Я встала и пошла к нему, чувствуя, как с каждым шагом внутри меня нарастает та самая буря, что копилась с утра.
— Ландо, — начала я, не давая ему заговорить, и мой голос прозвучал прямо, резко, обрубленно, — после гонки я уезжаю. Я вернусь домой. В Нью-Йорк. Не знаю, когда приеду снова. И, если честно, я не хочу возвращаться. Потому что я понимаю: я здесь лишь мешаю. И тебе, и себе. Так будет лучше для всех.
Его лицо изменилось мгновенно. Словно кто-то выключил свет изнутри. С долей секунды на нем застыла маска спокойного профессионала, а затем она рассыпалась, обнажив чистейший, неподдельный шок. Я видела, как сжимаются его скулы, как напрягаются мышцы шеи, как все его тело, секунду назад расслабленное после работы, вновь собралось в тугой, готовый к удару комок. Его внутренний контролер, всегда бдительный, поймал сигнал полной, тотальной тревоги.
— Что? — выдавил он, и его голос, обычно такой уверенный, сорвался на полтона выше, привлекая внимание пары стоявших рядом механиков.
— Я не хочу быть тем, что вытягивают из тебя на публику, как занозу, — объяснила я, чувствуя, как каменеют не только губы, но и все внутри. — Я здесь, чтобы работать. Учиться. А не для того, чтобы в итоге превратиться в очередную «подругу гонщика Ландо Норриса» в глазах всей этой толпы. Я не хочу, чтобы это клеймо стало единственной мерой моей ценности. Я лучше уеду сейчас и заново соберу себя там, вдали от всего этого, без этого давления, без этих ярлыков.
Он сделал шаг ко мне, сократив дистанцию до минимума. Его взгляд стал интенсивным, почти физически ощутимым.
— Ты правда так думаешь? Что ты мне мешаешь? — спросил он тихо, но в каждом слове слышалась не команда, а настоящая, глубокая просьба, почти мольба.
— Да, — ответила я с железной, отлитой из собственного страха и упрямства, твердостью. — Я не хочу быть причиной твоих проблем. Раздражающим фактором. Еще одним поводом для стресса.
И тогда он сказал то, что вырвалось из него спонтанно, искренне, без какой-либо фильтрации, как крик души:
— Я поеду с тобой.
От неожиданности я даже вздрогнула, отшатнувшись на полшага.
— Нет, — прозвучало резче, чем я планировала, почти грубо. — Не делай этого. Не стоит. Это не твой путь. У тебя здесь контракты, обязательства, команда.
Он посмотрел на меня с тем самым знакомым, детским, упрямым блеском в глазах, который я помнила с наших дворовых баталий, и его тон стал тверже, властнее:
— Если ты решила уехать, если тебе там будет лучше — я не оставлю тебя одну разбираться с этим. Это не обсуждается. Точка.
Мое раздражение, копившееся с утреннего звонка, с пройденного унижения в моторхоуме, с постоянного чувства, что я нахожусь не на своем месте, вспыхнуло, как сухой спирт. Он снова это сделал! Принял решение за меня! Облек свою заботу в форму приказа!
— Я не твоя собственность, Ландо! — выкрикнула я, и в моем голосе звенели и обиженный ребенок, и взрослая, отчаявшаяся женщина. — У меня есть своя голова на плечах! Я сама решаю, что для меня лучше!
— А я разве говорю, что нет? — парировал он с той же горячностью, и мы внезапно снова стали теми двумя детьми, что стояли посреди пыльного двора, упираясь руками в бока. — Я предлагаю свою помощь! Свою поддержку! Почему ты всегда воспринимаешь это как атаку?!
— Потому что это не поддержка, а контроль! Ты всегда хочешь все контролировать! Меня, трассу, команду, все!
— Это называется ответственность, Ангелина! А не контроль! Я пытаюсь быть ответственным за тех, кто мне дорог!
Мы стояли друг напротив друга, словно два враждующих клерна, наши слова были острыми, как отточенные клинки, и каждый удар попадал в цель, вскрывая старые, плохо зажившие шрамы. Это было жуткое, горькое эхо наших детских ссор: тогда мы дрались за игрушки, за место на качелях, теперь — за понятия о свободе, любви и судьбе.
Вернувшись в номер много часов спустя, мы уже не могли и не хотели сдерживаться. Все те мелкие уколы, невысказанные претензии, накопившаяся усталость вылились в настоящий, яростный скандал. Он говорил, что невыносимо видеть, как я готовлюсь сбежать от него, от нашей зарождающейся общей жизни; я кричала, что он душит меня своей опекой, пытается подмять под себя каждый мой шаг. Слова летели острые, ранящие, каждый упрек — как удар хлыста по открытой ране. Мы сражались не на жизнь, а на смерть, но не друг с другом, а за свое право остаться собой в этих стремительно меняющихся обстоятельствах. Он обвинял меня в бегстве от реальности, в страхе перед серьезными отношениями; я — в его желании превратить меня в безмолвное приложение к своей звездной карьере.
В какой-то момент, когда голоса охрипли, а силы были на исходе, мы оба одновременно выдохлись и замолчали. Это не была красивая, киношная кульминация с последующими объятиями. Это было грязно, больно и по-человечески некрасиво. Это были слезы, глупые, обидные фразы, и вдруг — пронзительное, приносящее странное облегчение осознание того, как легко мы умеем ранить друг друга, потому что знаем, куда бить. Мы не закончили ссору в тот вечер. Мы не нашли волшебного решения.
Когда ссора окончательно улеглась, мы молча сидели на противоположных краях огромной кровати, уставшие, опустошенные, каждый в своем коконе боли и непонимания. Тишина в номере была тяжелой, густой, наполненной грузом невысказанного. Я думала о том, что уехать — все еще было самым простым и логичным выходом. Он, вероятно, думал о том, как остаться рядом, не раздавив меня своими чувствами, своей жизнью. И где-то в самом центре этого хаоса и рождалась наша общая, еще не сформулированная дилемма: продолжать ли играть в чужие игры, соответствовать ли чужим ожиданиям, или же попытаться, через боль и непонимание, строить что-то свое. Не идеальное. Не гладкое. Но свое.
Ангелина погрузилась в книгу так глубоко, что перестала существовать для окружающего мира. Это была не учебная литература, а старый, потрепанный томик — «Мастер и Маргарита» Булгакова, который она перечитывала в третий раз, находя в нем каждый раз новые, спрятанные в подтексте откровения. Она сидела в глубоком кожаном кресле в гостиничном номере, поджав под себя босые ноги. Поза была неудобной, но именно в такой она любила читать в детстве, забившись в угол дивана. Лучи заходящего солнца, теплые и густые, как мед, падали из окна ей на колени и страницы, заставляя бумагу пахнуть особенным, «вечерним» запахом. Она только что перечитала сцену в Александровском саду, где прокуратор говорит о головной боли, и сама мысленно перенеслась в ту пыльную, знойную Иудею, забыв о времени, о трассах, о давящей ответственности.
Она настолько слилась с текстом, с судьбой мастера и его возлюбленной, что не заметила, как в номере воцарилась полная, звенящая тишина. Исчез привычный фоновый шум — скрип половицы под чьими-то шагами, шелест бумаг, щелчок закрывающейся двери холодильника. Она даже не зафиксировала момент, когда Ландо, сидевший напротив с ноутбуком, куда-то испарился. Ее мир сузился до размеров книжной страницы, до причудливого танца букв, складывающихся в судьбы.
И вот, в самой сердцевине этой литературной медитации, она почувствовала это.
Сначала — просто легкое, едва уловимое движение воздуха у самого края ее босой ступни. Она машинально дернула ногой, списав это на случайность, на пролетавшую мошку. Но через секунду прикосновение повторилось. Уже настойчивее. Легкое, пляшущее, стремительное. Кончики чьих-то пальцев, быстрые и ловкие, как крылья колибри, пробежались по нежной, самой чувствительной коже ее подошвы.
Ангелина непроизвольно вскрикнула от неожиданности, и этот звук был скорее похож на короткий, перехваченный смех. Книга едва не выскользнула из ее рук. Она инстинктивно попыталась отдернуть ногу, свернуться калачиком в кресле, но «атака» продолжилась. Эти невидимые пальцы знали все ее самые уязвимые места — пятку, свод стопы, участок под пальцами. Щекотка была не грубой и не дразнящей, а настойчивой, веселой, почти музыкальной.
И в этот миг, сквозь завесу неожиданности и смеха, который уже подкатывал к горлу, к ней пришло осознание. Стопроцентное, безошибочное. Это был не просто кто-то. Это был ОН.
Это знание пришло не через зрение или слух, а через само это прикосновение. В нем была своя, уникальная сигнатура — сочетание настойчивости и нежности, та самая манера, которую невозможно спутать ни с чьей другой. Память тела сработала быстрее памяти сознания.
Она резко, еще хохоча и пытаясь защититься, развернулась в кресле, отбросив в сторону книгу, которая мягко шлепнулась на пушистый ковер.
Ландо стоял на коленях перед ее креслом, почти полностью скрытый его высокой спинкой. Его лицо было поднято к ней. Он не смеялся вслух, но вся его поза, каждый мускул на его лице были наполнены беззвучным, озорным смехом. Глаза, эти всегда сосредоточенные, серьезные глаза гонщика, сейчас светились чистым, почти детским озорством. В них плясали золотые искры от закатного солнца. Уголки его губ были подняты в такой открытой, беззаботной улыбке, какой она не видела у него, кажется, с тех самых пор, как они перестали быть детьми. Он выглядел как мальчишка, поймавший самую большую лягушку в пруду и пришедший похвастаться.
— Попалась! — выдохнул он, и его голос звучал приглушенно-торжествующе.
Их взгляды встретились, и в воздухе что-то щелкнуло. Словно переключили скорость с серьезного, взрослого режима на режим абсолютной, безудержной дурашливости.
— Ах ты так! — воскликнула Ангелина, и ее собственный смех, наконец, вырвался наружу, звонкий и легкий.
Она не стала убегать. Вместо этого она контратаковала. Ее руки, быстрые и цепкие, устремились к его бокам, к той самой зоне, где даже у самого стойкого человека таится предательская уязвимость.
— Нет, нет, нет! — захохотал он уже по-настояшему, пытаясь вывернуться, но не отползая, а наоборот, подбираясь ближе.
Они схлестнулись прямо на полу, возле кресла, в луже золотого закатного света. Это была не борьба, а танец — хаотичный, смешной, полный взвизгов, отчаянных попыток защититься и в то же время атаковать. Они катались по мягкому ковру, как два щенка, их смех сливался в один нестройный, радостный гомон. Он пытался удержать ее запястья, а она изворачивалась и пыталась дотянуться до его шеи, зная, что это его ахиллесова пята.
И вот, в самый разгар этой возни, когда дыхание перехватывало от смеха, а волосы прилипли ко лбу, память нанесла свой самый яркий удар.
Она не просто вспомнила. Она перенеслась.
Перед ее внутренним взором не просто мелькнула картинка, а ожил целый мир. Жаркий летний день где-то на заднем дворе их старого дома. Пыльная трава, пахнущая одуванчиками и нагретой землей. Она, семилетняя, в выцветшем синем платьице, сидит на старом, вытертом до дыр пледе и пытается читать такую же толстую книгу — «Приключения Тома Сойера». И вот из-за куста сирени, как индеец, на носочках подкрадывается тот же мальчишка, Ландо, с таким же хищным, озорным блеском в глазах. Та же последовательность: сначала легкое, мурашкой, прикосновение к пятке, потом ее взвизг, ее оборонительный смех, и вот они уже катаются по пляду, поднимая тучи пыли, а книга Тома лежит в стороне, забытая и мирно ждущая своего часа.
Тот момент и этот слились воедино. Тот же смех, тот же азарт в глазах, те же самые уязвимые места на теле, которые они знали друг о друге с самого детства. Тот же запах лета — тогда это был запах пыли и сирени, сейчас — дорогого парфюма и кожаного кресла, но суть была неизменна. Это был один и тот же Ландо. Не звезда Формулы-1, не публичная персона, а тот самый дворовый мальчишка, который знал, как ее рассмешить до слез, до боли в животе.
Щекотка прекратилась так же внезапно, как и началась. Они оба, запыхавшиеся, с разгоряченными щеками, замерли. Он лежал на спине, раскинув руки, она — на боку рядом, опершись на локоть, все еще тихо посмеиваясь, глядя на него. Его улыбка теперь была не озорной, а мягкой, умиротворенной, но в глубине глаз все еще прятались те самые, знакомые с детства, чертенята.
— Ничего не изменилось, — прошептала она, смахивая слезу смеха с ресниц. — Ты все так же подкрадываешься, как индеец.
— А ты все так же визжишь, как суслик, — парировал он, его грудь все еще высоко поднималась от дыхания.
Они лежали так еще несколько минут, в теплой, комфортной тишине, нарушаемой лишь их ровным дыханием. Все сложные разговоры, все напряжение, все взрослые проблемы отступили, растворились в этом пузыре чистого, детского счастья.