Приговор. Связанные прошлым

*рекомендованные саундтреки: NDA Billie Eilish; Awakening Joseph Heath;
**Доп.информация: тг @RiaDias_writer

          Приняв душ и укутавшись в халат, выхожу на балкон:

- Эй, солнце уже в зените, а я еще не знаю, как ты провела вчерашний вечер, - тяну, облокотившись на подоконник.

- Было классно, - сонно отвечает Ханна, - мы сходили в кино, прошлись по Центральному парку, и Ник проводил меня до кампуса.

Упоминание о Центральном парке переносит меня в личное пространство Даниэля Бенедетто, и я закрываю глаза, качая головой.

- Оказалось, что он учится в нашем университете на программе бизнеса и финансов, - уже бодрее говорит подруга, прерывая поток моих воспоминаний и анализа, - кстати, Даниэль окончил эту же программу.

- Хани, у вас что-то было?

- Да, - замираю, неосознанно улыбаясь интонации, с которой она говорит, - на прощание он поцеловал меня в щеку, - поджимаю губы, сдерживая себя, чтобы не пошутить, - теперь твоя очередь, как прошла твоя встреча с Бенедетто старшим?

- Хм, в общем, ничего нового я не узнала, - отвечаю и делаю глоток кофе, - Ник тебе нравится?

- Рани, как я могу ответить на этот вопрос, если видела его пару раз, - цокаю и закатываю глаза, - ладно, он мне симпатичен, - что и требовалось доказать.

Вздыхаю и сбрасываю вызов, узнав все подробности свидания лучшей подруги. Наконец-то собираюсь и сажусь за домашнее задание. Впервые за долгое время, с энтузиазмом заканчиваю работу и довольная плюхаюсь в кресло.

Порыв любопытства заставляет меня найти Даниэля в соцсети, и я принимаюсь рассматривать найденную страничку: он отлично сложен, как и Николас... И какие же у него красивые глаза! Листая и рассматривая фотографии, которых было не так много, я останавливаюсь на последних: два мальчика в одинаковых костюмах обнимают зеленоглазую девочку, которая широко улыбается. Мальчик постарше - Даниэль, серьезно смотрит в камеру, а вот младший, прикусив губу, смотрит на Шерил. Хм, интересно сколько им здесь лет? Нику, похоже, около четырех, а Даниэлю наверно лет семь, но старше всех, кажется, Шерил, которая чуть-чуть выше остальных. И еще одна фотография, где все те же лица, но на каком-то мероприятии: Шерил в зеленом платьице, отлично сочетающемся с ее детскими глазками и копной черных волос, убранных в прическу. Братья Бенедетто очень симпатично смотрятся в детских деловых костюмах. Все трое серьезно смотрят в камеру, и только у девочки на губах есть намек на улыбку. Невольно улыбаюсь, они милые, в их юных взглядах блестит уверенность...

Папа редко выводил нас с Адамом в свет, а если и выводил, то это было, что-то вроде семейных походов в ресторан, и, конечно, на спортивные соревнования брата или мои. Чаще всего такие мероприятия заканчивались критикой и наказанием, однако если на соревнованиях мы занимали первые места, то отец гордился и становился добрым...

Я часто думаю, как бы все сложилось, если бы мы не расстраивали отца и, соответственно, не получали наказания, не боялись его... Но как бы я ни старалась, не могу представить эту картинку.

Очень давно, когда я была еще совсем маленькой, папа никогда не наказывал нас, точнее, он просто мог в виде наказания забрать пульт от телевизора или любимую игрушку... Не было наказания в виде боли. Все поменялось, когда он начал пить...

Я болтаю ногами, сидя за столом, и смотрю на брата, который читает что-то в большой тетради с картинками всяких блюд. Я минуту назад в этой тетради показала маме на любимый суп, и она чмокнула меня в лоб.

- Вы готовы сделать заказ? - спрашивает девушка в черной юбке и белой рубашке, я смотрю на нее с восхищением: я еще не умею застегивать пуговицы, мне помогает Адам.

Мама заказывает мне суп, а себе салат, брат просит макароны, а папа - мясо и салат:

- Будьте добры, еще водку, двести пятьдесят, - просит папа и встречается с недовольным взглядом мамы.

Она качает головой, папа поднимает уголок губ и хмыкает:

- Дети, папа же добрый, когда выпьет?

Я смотрю на брата и киваю, когда он делает это первым. Когда папа пьет водку, он разрешает нам смотреть телевизор допоздна... Однажды он все-таки был злым...

Папа кивает официантке и встает из-за стола. Наверно, пойдет мыть руки. Мама странным взглядом смотрит на нас с братом, и я начинаю теребить краешек платья.

- Я быстро поем и на тренировку, - говорит брат, и я ему улыбаюсь.

- Адам, мы поиграем с мячом на выходных? - он кивает и улыбается мне.

Брат занимается баскетболом и иногда играет со мной, конечно, я еще маленькая, и поэтому мы просто закидываем мячик в детское кольцо, но он часто притворяется, что не может попасть, и я выигрываю. Тогда он радуется моей победе, кружит меня вокруг себя, а я смеюсь. Я вижу, что ему нравится, и поэтому не говорю, что знаю о его хитрости. Мама говорит, что сила женщин в хитрости, а я ведь тоже женщина, пусть пока маленькая...

Папа спорит с мамой, а я плетусь рядом, чтобы не потеряться, потому что Адам ушел на тренировку и не ведет меня за руку. Снимаю туфельки и бегу в свою комнату. Пока родители спорят, я могу поиграть. Достаю из ящика любимых кукол и сажусь на ковер у окна. Мне нравится играть и смотреть в мое большое окно от пола до потолка. На улице сейчас темно и холодно, через пару дней Рождество, а в моей комнате светло и тепло. Это так чудесно...

Папа, что-то кричит, и я тихо выхожу из комнаты. В гостиной выключен свет, поэтому я замираю, чтобы глаза привыкли к темноте. Через несколько секунд я хорошо вижу диваны серого цвета в центре, стеклянный столик с журналами, и вазу на комоде у входной двери. Подхожу к шкафу и смотрю на приоткрытую дверь кухни, из-за которой проливается свет. Незаметно проскальзываю к углу, откуда через щель можно видеть происходящее на кухне:

- Холодно?! - кричит отец матери, стоящей на балконе в одной сорочке,- холодно, я спрашиваю?!

Мама мельком смотрит на меня, и я опускаю голову, ладонями стираю появившиеся слезы и снова поднимаю взгляд. Я всегда плачу, когда папа кричит на маму. Она пытается сделать вид, что все нормально, но я вижу страх в ее глазах, а может, мне кажется, и это бликует стеклянная дверь балкона?

Руки трясутся и по привычке, сжимаю ладони в кулаки и прячу их за спину. Отец бьет кулаком по стеклянному столу, отчего бокал и бутылка лязгают, и я отскакиваю за угол и зажмуриваюсь. Что-то касается моего плеча, и я испуганно дергаюсь. Осторожно открываю глаза и вижу Адама, брат притягивает меня к себе в объятия и ведет в комнату. Папа снова что-то кричит, и я оборачиваюсь назад, но брат быстро утягивает меня в мою спальню.

- Адам, там мама,- шепчу я, когда дверь закрывается.

- Знаю, но нельзя, чтобы папа тебя заметил,- он поднимает меня на руки и усаживает на кровать, - Рани, сыграем в нашу игру? Помнишь правила? Тебе следует лечь в постель и сделать вид, что ты спишь, - это простая игра, брат научил меня ей, чтобы отец на меня не кричал, но папу это не всегда останавливает.

Я ложусь и брат укрывает меня одеялом. На кухне снова что-то падает, и мы слышим глухие шаги. Адам бросает взгляд в сторону шума, а затем снова поворачивается ко мне:

- Рани, все, закрывай глазки, - дверь открывается, и брат встает с моей кровати, а я задерживаю дыхание.

Страх пробирается по моей коже со всех возможных сторон, кажется, даже время останавливается, и в груди тяжелеет.

- Ты где был? - с притворным спокойствием спрашивает папа.

- Тренер задержал, - отвечает брат, - пап, у Рании температура...

Я снова услышу несколько тяжелых шагов, какое-то движение и осторожно приоткрываю глаза. Папа, ухмыляясь, возвышается над братом. Это плохая ухмылка, когда папа так делает - нам больно.

- И что сказал тренер?,- отец хватает брата за щеку и сжимает.

Я плохо вижу в темноте, но знаю: брату больно. Папа толкает его в стену и по комнате раздается глухой удар, от неожиданности я дергаюсь. Отец поворачивается ко мне, и я зажмуриваюсь.

Смахиваю слезинку и поднимаю взгляд на фотографии, висящие на стене: Адам и я сидим в парке на пледе и едим сэндвичи. Измазанная соусом девочка и мальчик, вытирающий ее лицо салфеткой. Улыбка появляется на моем лице, вспомнив, что потом, брат специально испачкал себя, чтобы я не расстраивалась. Слезы, не спрашивая разрешения, катятся по моим щекам, пока соленый привкус не заставляет меня опустить глаза.

Беру телефон, когда на нем высвечивается входящий вызов от мамы:

- Ало, привет, мам.

- Дочь, я хотела спросить, - скомкано говорит она, явно подбирая слова.

- Ты одна? Папы нет рядом? - нахмурившись, спрашиваю я.

- Нет, но... Рания, он знает, что ты общаешься с девочкой Эванс и Бенедетто, - зачем-то бегло смотрю по сторонам своей комнаты.

- Мам, ты можешь мне нормально объяснить в чем проблема? Что связывает нас с Эвансами и Бенедетто? Неужели ты не хочешь узнать, что случилось с твоим сыном? Эта тайна действительно стоит жизни Адама? - срывая голос, кричу я.

Молчание прерывается только тяжелым дыханием мамы, накаляя напряжение вокруг. Нервно заправляю выбившуюся из пучка прядь волос:

- Мам, пожалуйста, - слезы застилают мои глаза, - скажи хоть что-нибудь...

- Рания, я потеряла сына, но не потеряю дочь. Если мы узнаем, что ты продолжаешь общение с этими семьями, мы будем вынуждены забрать тебя домой. Это последнее слово, - отстраненно, но уверенно произносит мама, вызывая у меня непонимание, наполненное отчаянием, - я тебя предупредила.

Она вешает трубку, и я минуту не убираю телефон от уха, надеясь на то, что услышу объяснение, узнаю правду. Оседаю на пол и слепо смотрю в стену, не понимая причин... Не понимая свою маму...

Хлопок двери сообщает, что она закрыта, а шелест штанин о том, что можно идти, бежать, думать. Выхожу из дома и безразлично смотрю по сторонам, неважно куда, важно идти. Копаюсь в воспоминаниях, теряясь в городской суете. Ничего. Пусто. Тихо. Вибрация телефона заставляет меня вернуться в реальность и потерянно осмотревшись, ответить на звонок крестной:

- Привет, Джен.

- Привет, Рани, у меня мало времени, Алекс попросила связаться с тобой и поговорить...

Останавливаюсь, опуская глаза к бледному асфальту, на котором бегают тени города.

- Рани, я, - она запинается, а я пытаюсь понять, что происходит, - ты знаешь, что мы с твоими родителями из Техаса, мы с Алекс близкие подруги с детства, - гул машин заставляет меня сомневаться в услышанных словах, и я закрываю свободной ладонью открытое ухо, - все началось с убийства журналистов, муж с женой были найдены мертвыми в своем доме. У них остался маленький сын и в этот момент он был в гостях у друга. Прошло около десяти лет, когда сын, убитых журналистов, узнал, что к гибели родителей причастна семья его друга. Они помогли мальчику встать на ноги, и он в свои двадцать уже имел несколько ресторанов, когда на каком-то празднике услышал, как над ним смеялись, мол «его родителей убили, а теперь ставят его на ноги, а он и не против». Тогда парень обезумел и в состоянии сильного опьянения напал на своего друга. Их успели разнять, однако с тех пор между ними никогда больше не было дружбы. Война, страшная ненависть, - Джен переводит дыхание, - этот парень, сирота, сын убитых журналистов... Он... Он твой отец, Рания.

Стоя на тротуаре с закрытыми глазами, пытаюсь осмыслить услышанное, запомнить, выучить, понять. Все останавливается, замирает и кажется, будто окружающие меня небоскребы начинают увеличиваться, сокращая свободное пространство, крадя заветный кислород.

- А друг, семья которого поставила твоего отца на ноги, вырастила, воспитала - Эванс, - теплое дыхание смешивается с холодным воздухом города, создавая пар, - они дружили втроем: Эрик Паркер, Рик Эванс и Уберто Бенедетто. Это была настоящая дружба. Мы с твоей мамой были свидетелями и можем подписаться под каждым словом. После произошедшего, друзья разъехались из Техаса, Паркер женился на Алекс и увез ее в Лос-Анджелес, Рик и Уберто так и остались друзьями, вместе переехали в Нью-Йорк, - крестная вздыхает, - через какое-то время, мы узнали о гибели родителей Рика. Эванс, скорее всего, уверен, что это была месть Паркера. Конечно, можно предполагать, что это Эрик отомстил, он никогда не скрывал этого намерения... Но точно никто не знает. Ненависть между твоим отцом и Риком перешла на немыслимый уровень, - Джен всхлипывает, - Адам, он... стал пешкой в этой войне. Кто бы мог подумать, что он полюбит именно дочь Рика... Рания, мы с твоей мамой решили, что тебе стоит знать это, чтобы ты имела основания не сближаться с ними. Адам не знал, и это привело к ужасным последствиям...

Я не могу вздохнуть, небоскребы сжимают меня и кажется, будто вот-вот раздавят. Открываю глаза и ничего не вижу, слезы не дают мне ничего разглядеть, рукавами стираю их снова и снова, но ничего не выходит.

Я смотрю на брата, который не отрываясь смотрит в мои глаза, в такие же, как и его. Неуверенная улыбка появляется на моем лице, пока слезы падают на губы, я чувствую их соленый вкус. Не могу пошевелиться и задерживаю дыхание, когда Адам протягивает мне руку. Не думаю. Просто вкладываю свою. Облегчение и надежда смесью вливаются в мое сердце:

- Адам, - шепчу я, не отрываясь от глаз брата, - Адам, ты возьмешь меня с собой? - слезы снова бегут ручьем, и я с мольбой заглядываю в глаза брата, - Адам, пожалуйста, забери меня, - сломанным голосом прошу, получая в ответ лишь тишину.

Пальцами касаюсь сапфирового кулона на своей груди и сжимаю его.

- Я больше не могу, - одними губами произношу я, ноги подкашиваются, но я не упаду, не сейчас.

Брат притягивает меня к себе. Облегчение разливается по моей душе, когда он целует меня в лоб. Я тону в его объятиях, но почему-то не чувствую тепла. Паника зарождается в груди и распространяется по всему телу. Темнота обволакивает нас, мне страшно поднять голову, но я, дрожа, делаю это. Вижу как знакомый силуэт, который мгновение назад был рядом, исчезает в этой кромешной тьме. В ужасе смотрю туда, где был мой брат, и не понимаю где я, почему темно, где мой брат? Обрывисто верчусь из стороны в сторону, но густая темнота не дает ничего разглядеть:

- Адам! - короткий вдох, паника накрывает мое сознание,- Адам! - слезы снова застилают глаза, плевать, все равно ничего не вижу, срываюсь и бегу, - нет... нет, Адам, пожалуйста! - отчаянный крик врезается в тишину тьмы, и я падаю вперед.

Колени и ладони режет камень, но я принимаю боль. Поднимаюсь и снова бегу. Воздуха мало. Я задыхаюсь, но не могу сдаться... Не сейчас! Он же был здесь! Я видела, я видела его! Спотыкаюсь и снова лечу вниз. Безвольно падаю и, кажется, разбиваю голову, но не чувствую боли, мое сердце разрывается изнутри. Что физическая боль по сравнению с душевной? Тьма, окружающая меня, все-таки побеждает и врывается в мое сознание.