13
Сейран присела на постели и сразу почувствовала — что-то не так. Внизу разлилось странное, липкое тепло. Она нахмурилась, осторожно сдвинулась на кровати… и тут же поняла.
О, ну замечательно. Девушка почувствовала как из неё вытекает вязкая жидкость, а другая — его — капельками присохла на коже живота. Быстрым движением она схватила белоснежную салфетку с тележки, сложенную треугольником, и подложила под себя, до сих пор так до конца не понимая что же происходит с ее телом.
Сейран вздохнула, прикусила губу. Ну, допустим, это норма. Допустим.
Но как-то слишком быстро. Где было время на осознание, на какую-то романтизацию момента? Может, стоило бы ей сейчас лежать в шёлковых простынях, мечтательно глядя в потолок, чувствуя себя другой, новой?
А вместо этого…
В душе был странный разброд.
Так вот оно какое, великое и прославленное таинство? Ради этого люди пишут книги, снимают фильмы, сериалы, распевают баллады? Обсуждают в интернете и в социальных сетях? Об этом её однокурсницы шептались в коридорах, закатывая глаза, и девчонки, которые жили в общаге, наверняка, лихорадочно натягивали на голову одеяла по ночам?
Сейран уставилась в потолок, чувствуя себя одновременно просветлённой и глубоко обманутой. Может, она чего-то не поняла? Может, у неё что-то не так с восприятием? Потому что ожидания и реальность… мягко говоря, разошлись.
Она думала, что это будет либо как в книгах — волшебно и неземно, либо как в страшилках тётушки — больно и постыдно и потому женщина выбрала целибат. А оказалось… оказалось, что это было всё сразу: волшебно, земно, неловко, жарко, смущающе и тревожно. А главное — тот трепет и смятение, их не вычкрнуть и не переиграть.
Ей теперь как — подписываться на новый этап жизни? Менять статус? Или просто продолжать делать вид, что всё нормально, пока в душе царит тотальный бардак?
Сейран поморщив нос от неприятной боли, прилегла на бок, сжав колени.
Всё-таки как-то подозрительно много шума вокруг этого дела. Или, может, проблема в том, что теперь ей просто некуда бежать от себя?
Мама права. Постель нужна только мужчинам. А девушкам просто стало модно приписывать мужские желания. Наверное чтобы ни в чём не отставать.
Мужчины гонятся за этим. Женщины — просто подыгрывают, чтобы не казаться отсталыми. Или нет?
Сейран закусила губу, глядя в потолок, вернее то, что его заменяло. Потому что одно дело — теория, а другое дело — её собственное тело, предавшее всю семейную философию одним вздохом.
Ну вот, допустим, ей это понравилось. Допустим. Ну и что теперь? Встать на табуретку и признаться в этом перед собранием почтенных дам Антепа? Прочитать клятву верности гедонизму?
Проблема была не в том, что это случилось. Проблема была в том, как и, главное, с кем это случилось. Если бы это был любимый человек, всё бы навеняка выглядело иначе. Романтично, значимо, окутано ореолом любви. Но это был он, этот чёртов Корхан. Тот, кто не звал её в свою жизнь. Тот, кто ушёл по первому требованию, даже не оглянувшись.
Видимо, постель действительно нужна только мужчинам. Женщинам же нужны чувства, гарантии, обязательства. А ведь так было испокон веков, и, видать, имело на то основания. Ей остаётся либо отрицать очевидное, либо учиться жить с правдой, которую не особо хотелось знать.
Сейран медленно поднялась с постели, схватила с полки банное полотенце и поплелась в ванную.
Каждое движение отзывалось в теле тупой, тянущей болью. Было чувство, будто по ней проехались танком. Мышцы бёдер протестующе ныли, хотя, казалось бы, растяжка у неё всегда была отличная. Но вот что интересно: тренировки к такому явно не готовили. Внутри всё горело — обжигая сильнее, чем струи тропического душа, которые она направила на себя, пытаясь хоть как-то унять это странное ощущение. Горело и ныло там, где не было никогда никаких ощущений.
В процессе, по горячему, такой боли не чувствовалось.
Боль пряталась за каждым его движением, растворялась в поцелуях, в жаре его рук. Ферит словно выключил её болевые рецепторы, хитро, умело, так, что она и не поняла. В момент когда он полностью оказался в ней, боль исчезла, уступая наслаждению.
Яркими мазками, искусными движениями — он писал её тело, как художник, который рисует огнём. И она горела, отдавалась в эту стихию, пока её не осталось вовсе.
Но теперь — его волшебной анестезии не было. Оставалась только она, её кожа, горящая там, где он касался. Там, где он запоминал её зубами, губами, пальцами, и главное где заполнял собой. Там, где внутри разливалась медленно, гулко ноющая пульсация.
И ещё осознание, что это случилось. Всё изменилось. Точка невозврата пройдена. И, кажется, ей до сих пор не хватало воздуха.
Ванная утопала в мраморе и позолоте, словно покои султана. Высокие зеркала в резных рамах отражали мягкий свет, а глубокая купель из каррарского камня могла бы сойти за миниатюрный бассейн, душевая кабина — стеклянная, с массивными латунными ручками, а за ними — тропический душ и водопадная лейка, изливающая густые потоки горячей воды, что обешали смыть не просто усталость, а саму прошедшую ночь.
Искупавшись под долгим душем, вновь и вновь омываясь от всего, что осталось после него, Сейран вытерлась пушистым полотенцем и натянула халат. Белый, мягкий, словно специально созданный для женщин, которым нечего стыдиться. Но не для неё. Она стояла перед зеркалом, вытирая волосы, и смотрела на отражение, пытаясь найти там ту самую антепскую девочку.
Она была. Где-то там. Но уже не в центре.
Сейран решила, что оденется в то, в чём пришла, разве что бельё пришлось «одолжить», старое по отдельности пришло в негодность, а ну ещё и блузку, опять же в качестве компенсации за материальный ущерб, с моральным так просто не рассчитаешься.
На кровати аккуратно лежала сложенная юбка и кардиган — её вещи, единственное, что осталось прежним. А рядом, на стуле, свежая блузка и новое бельё. Не её. Его забота. Его выбор.
Высушила волосы полотенцем и вернулась в комнату.
Тут девушка заметила покрывало, которое испачкалось в месте, где они соединились. Подскочив к кровати, она рывком стянула его и убедившись, что снизу все чисто, потащила его в ванную комнату. Там она с усилием принялась застирывать его под краном.
Тёплая вода с шумом хлынула, её руки машинально тёрли ткань, пока сознание догоняло действия.
Она. В роскошном отеле исторического дворца стоит и застирывает чёртово покрывало.
Сейран замерла. Посмотрела на себя в зеркало. Посмотрела на ткань в руках.
Какого, мать его, чёрта? — Злостно скомкав покрывало, бросила его на пол. Горячие следы стерты, с остальным пусть разбираются сами.
Вернувшись в комнату девушка принялась ходить из угла в угол, но оставшись без дела, которым до этого были заняты ее мысли, она быстро ощутила боль и жжение между ног. Пришлось снова прилечь.
Сейран улеглась, подперев рукой подушку, чувствуя как в ноздри проникает его запах. Не смотря на случившееся, он ей был приятен, более того, казался родным. Она прижалась щекой к плотному бархату бежевого цвета. Сейран думала о Ферите. Вспомнила как начался этот вечер. Сколько важного он ей сказал. Вернее проговорился.
Она постоянно в его мыслях.
Что бы это значило?
В тот момент Шанлы не была способна по достоинству оценить сказанное. Слишком она была поглощена предстоящим таинством единения М и Ж, инь и янь, мистическим соитием двух начал… Господи, они же с сетсрой столько раз обсуждали это!
Знала бы Суна, что эта «жертва» была принесена ради неё, — прокляла бы и отказалась от сестринства.
Хотя, конечно, Сейран лукавила. Но в официальной версии, утверждённой её совестью, всё шло по графе «во имя благополучия сестры и их маленькой семьи». Так было проще.
Сейран вспоминала, как они сблизились до её попытки уйти, как она все-таки не ушла, и как они стали близки после. Нет, решила Шанлы, ей было хорошо с ним, все тело трепетало от его ласк. И он это видел, пусть она замирала и сдерживала свои чувства и рвущие ей грудь стоны.
Она закусила губу.
Ей было очень хорошо.
Настолько, что даже стыдно признаваться.
И Ферит… он был другим. Не таким, каким она его впервые узнала.
Только она, Сейран, не сумела быть прежней — более отзывчивой, как в первую встречу, когда Ферит внезапным ураганом заставил её вести себя в исходных настройках — спонтанно и непосредственно. Без страхов и социального контекста.
Не сумела приласкать его. Она сетовала, что он не обнимал ее, хотя обнимал, но сама она ни разу не обвила его шею руками. И толком не давала себя обнять. Теперь странное чувство вины начало бередить ей душу. Ей показалось, что она была холодна и держалась с ним отстранённо.
Она винила его за всё, что случилось, но теперь вдруг осознала — а что если он тоже почувствовал себя отвергнутым?
Теперь её грызло не только послевкусие первого раза, но и понимание того, что она могла обесценить то, что для него, возможно, тоже было важным.
Наверняка любовь с ней то еще, сомнительное, удовольствие. Вероятно именно от таких уходят, именно таким изменяют мужья. Вокруг столько раскрепощенных женщин, которые смеются, открыто флиртуют, знают, чего хотят, и берут это. Теперь Сейран ревновала неизвестно к кому будто собралась отстаивать чужого мужчину неизвестно у кого.
Наверное то, что произошло далеко не то, о чем он мечтал. Ему ведь есть с чем сравнить, а ей сравнивать не с чем. Сейран почувствовала как ревность, едкая гложущая, физически ощутимая субстанция пронизывает ей душу холодными сквозняками. Как противно скручивает в области солнечного сплетения.
Сейран ревновала к прошлому, к настоящему и злилась на Ферита за то, что оно у него есть.
Ревновала к его опыту, к тем, кого он помнил, а её — забудет.
И злилась.
Злилась на него, на себя, на это знание.
Он жил полной жизнью, а у неё — только он.
Она поджала колени, и тут же почувствовала, как вначале взбудораженное, а теперь болящее тело отозвалось жгучей болью.
И за эту боль она тоже злилась.
Это из-за него ей сейчас так хреново.
Ферит сделал ей больно.
И именно тогда, когда она отдала ему всё самое сокровенное.
Сейран понимала, осознавала: думать так, наверное, неправильно.
Но ничего не могла поделать с сумятицей в своей душе.
Только вот… какого чёрта она себя грызёт?! Это он, сволочь, ушёл. Это он козёл, раз ей не захотелось его обнять. Это он спал с ней, зная, что никакого рассвета после этой ночи для них не будет. А она чувствовала правду. Знала нутром, что следом за этой ночью её ждут мрак и пустота. Для них не взойдёт общее солнце.
А она тут, значит, сидит, кутается в покрывало, изъедает себя чувством вины?!
Да это не что иное, как стокгольмский синдром!
Этот инсайт, как ушат ледяной воды, окатил её с головой.
Сейран зло схватила подушку и впечатала её в кровать. Всё. Открываем глаза, барышня. Ты не несчастная брошенная любовница, ты — урок, который он ещё не понял, но обязательно поймёт.
Когда-то она читала, что согласно воззрениям Зигмунда Фрейда, первый мужчина оставляет след. Что женский мозг запоминает этот опыт как эталон. Что тело привыкает, а разум подстраивается. Что первый — он как хозяин ключей: открывает, запирает, приручает.
Ерунда, наверное. Или нет?
Потому что, если верить этим теориям, то с этого момента Ферит Корхан должен был бы стать её точкой отсчёта. А он даже не остался рядом. И теперь что? Её мозг будет тосковать по нему, как собака по сбежавшему хозяину?
Смешно.
Глупо.
Но если это и правда работает так… то она очень и очень влипла…
Как же тяжко…
Сначала это были просто слёзы. Одинокие, редкие, беззвучные.
Потом — всхлипы, мелкие, сдерживаемые, прорывающиеся через сжатые зубы.
А потом… потом её прорвало.
Глухой, безнадёжный стон вырвался из горла, руки сжались, и слёзы хлынули горячие, солёные, они стекали по щекам, капали на простыни, сдавливали грудь, не давая вдохнуть полной грудью.
Сейран зарылась лицом в подушку, глухо всхлипывая, словно пытаясь выдавить из себя всю боль разом.
Это было как судорога — невозможно остановить.
Она плакала, потому что было больно.
Было обидно.
Плакала, потому что, чёрт возьми, это всё уже случилось.
Она отдалась мужчине, который ушёл.
Который вписал её в свою ночь, но не в свою жизнь.
Руки инстинктивно обняли плечи, сил злиться уже не оставалось. Всё, что могло кричать внутри, уже выгорело дотла.
Истерика утихала медленно, тяжело, оставляя после себя пустоту.
Дыхание сбивалось, с губ срывались мелкие всхлипы, но она уже просто лежала, не в силах пошевелиться.
Глаза опухли, тело ломило, грудь медленно поднималась и опускалась.
Сон подкрадывался, мягкий, тягучий, как омут, затягивая её в себя.
И в какой-то момент Сейран просто закрыла глаза.
«Ох, не спать!» — командовал мозг.
Постель, пропитанная запахом Ферита, сладко манила в глубину воздушных перин. Ещё чуть-чуть и она, утомленная первым, но далеко не нежным сексом, заснёт как принцесса на горошине. Только неудобная, причиняющая боль горошина не под слоем десятка перин, а там, где ещё недавно хозяйничал большой член Ферита.
— Мне нужно возвращаться домой, — вслух проговрила она, будто проверяя, что действительно одна в огромных покоях.
«Я никого не боюсь. И соседей тоже. Но мы живём среди тех людей. Я должна думать о маме и сестре. И о себе тоже — я не в состоянии выслушивать скандалы мамы».
Вот ещё причина, почему Сейран не могла надеть новую одежду. Мать сразу припрет к стенке с допросами.
А заявиться на утро в старом прикиде — тоже беда — соседи сразу заметят, пришла на другой день в чем была накануне, значит не ночевала дома.
И хоть дворец готов был принимать гостью до полудня завтрашнего дня, ей позарез надо было покидать сказку.
Потому что… ну мы знаем, что в полночь карета превращается в тыкву.
Шелковый наряд — в потрёпанный кардиган.
Принц… Нет, о принце думать не хотелось.
Сейран огляделась на роскошный номер, на кровать, в которой всё ещё хранился его запах, на дорогую одежду в чехлах.
Но вот-вот пробьёт полночь.
Золушка не могла остаться.
Как бы сладко ни пахли подушки, как бы маняще ни выглядело утро в королевском дворце, в реальном мире её ждала не сказка, а гнев матери и косые взгляды соседей.
Сейран вздохнула и скинула халат.
Вернуться домой означало вернуться в реальность. В которой не было ни Ферита, ни дворца, ни тех, кто прикроет её своей фамилией.
Была только она сама.
И её проклятая, растрёпанная тыковка.
Слёзы, выплаканные до последней капли, отключили ей эмоции. В голове стало ровно, пусто, ничего больше не шевелилось. Полная прострация. Что-то внутри балансировало на тонкой грани. Чуть больше — и её либо прорвёт новыми рыданиями, либо бросит в безумный хохот.
Она огляделась. Ноздри щекотал запах аппетитного блюда. Сейран снова посмотрела на столик с едой. Аромат был слишком соблазнительным, а её желудок — слишком громогласным. Вся эта философия про мужской мир, женские иллюзии и судьбоносные последствия близости могла подождать. А вот пряный барашек — вряд ли.
Всё-таки люди зря делают акцент на постели. Самое приятное после секса — это еда!
С этой глубокой мыслью она придвинулась ближе, взяла вилку и отправила в рот кусочек сочного блюда из пряного ягнёнка, которое в обычный день показалось бы слишком вычурным, но сейчас было манной небесной. А ведь она ещё недавно собиралась бежать из этого дворца.
Вторая вилка еды ушла быстрее первой. Потом третья. Сырная тарелка тоже прошла дегустацию. Сейран не спеша жевала, прислушиваясь к своему телу. Всё болело. В книгах об этом не писали. Хотя, если бы они описывали реальность, любовные романы заканчивались бы не романтическими признаниями, а обезболивающей мазью и подушкой под попу.
Она потянулась за бокалом. Взгляд зацепился за отражение в зеркале. Взъерошенные волосы, усталость во взгляде, но всё та же она.
Познавшая грех, но просветлённая. Сейран, владеющая тайной бытия. Так то.
Она сделала глоток вина и усмехнулась. Вот бы теперь собрать девственниц Антепа в круг и открыть им глаза. Разложить карты на стол, заявить, что «вся правда о сексе» — это не страсть, не волшебство и не грязные тайны, а смесь боли, желания, шока, раздражения, восторга и желания сожрать всё, что есть в радиусе пяти метров.
Она бы встала в центре, взяла бокал, чуть наклонилась вперёд, посмотрела в глаза этим наивным девушкам и сказала:
— Девочки, забудьте всё, что вам рассказывали. Главная истина жизни — после хорошего секса вы не станете ни женщиной-вамп, ни богиней любви. Но вас точно будет интересовать только три вещи: где поесть, как заснуть и когда перестанет болеть между ног.
Она представила, как кто-то ахает, кто-то закатывает глаза, а кто-то в панике хватается за сердце.
И, может быть, в этом моменте она бы немного соврала. Потому что её интересовало ещё кое-что.
Где сейчас этот проклятый Ферит Корхан?
И почему, чёрт возьми, она жрёт одна?
Кстати насчёт бокала…
Сейран потянулась к столику и взяла один из бокалов. Не свой.
Его.
На тонком стекле — тень губ Ферита, и на дне осталось вино.
— Ну что, Корхан, — пробормотала она, лениво крутя бокал в руке. — Поздравляю. Теперь ты и это забрал.
Подняла его повыше, как в тосте.
«За великого и ужасного Ферита Корхана.»
За мужчину, который ворвался в её жизнь, перевернул её с ног на голову, и ушёл, оставив после себя разрушенный порядок вещей и желание что-нибудь разбить.
Но что толку?
Вместо того чтобы разбить бокал, Сейран сделала глоток.
Глоток того самого вина, что только что касалось его губ.
Господи. Ну и кто тут романтичная дурочка?
Вино разливалось теплом, туманило голову. Мысли стали легки, а мир чуть замедлился.
Она тихо хмыкнула, закатила глаза и вспомнила Юсуфа — влюблённого в нее юношу из Антепа. Он очень любил её, но так и не решился поехать за ней в Стамбул.
Юсуфа, который смотрел на неё так, будто видел ангела. Он всегда говорил правильные слова, но ни разу не осмелился на поступок.
Юсуф, наверное, до сих пор рассказывает всем, как он любил её.
На самом деле юноша почитал целомудрие и был в влюблён в невинность Сейран больше, чем в неё саму. Чтил традиции и порядки. То, что он мог бы сохранить.
То, что он мог бы оберегать, как драгоценность.
А Ферит…
Ферит ничего не берёг.
Не оглядывался, не останавливался, не жалел.
Он не просил — он брал.
Не обещал — просто делал.
Сейран покрутила бокал в руке.
Вино плеснулось по стенкам, как её собственные мысли — густо, горячо, беспокойно.
Юсуф бы никогда так не поступил.
Юсуф бы заботился.
Юсуф бы ждал, оберегал, боготворил её, хранил её, как стеклянную вазу на высокой полке — любовался, боялся разбить.
А Ферит…
Ферит просто сгрёб эту вазу в охапку.
И даже не посмотрел, треснула ли она у него в руках.
Он не проверял, выдержит ли она его натиск.
Не спрашивал, справится ли.
Не берёг.
И ей это нравилось.
И бесило.
И страшно заводило.
Сейран усмехнулась в бокал, вспоминая, как он смотрел на неё.
Как жадно тянулся к ней.
Ферит ничего не берёг.
Он ворвался в её жизнь сметая границы, и оставлял за собой хаос.
Но, кажется, это был единственный мужчина, с которым она чувствовала себя по-настоящему живой.
Сейран вздохнула, поднесла бокал к губам, но вместо тоста вдруг тихо пробормотала:
— Прощай, Юсуф. Теперь уже навсегда.
Я тебя теперь недостойна.
Сейран хихикнула, чувствуя себя роковой грешницей с бокалом красного вина.
Она залпом осушила бокал своего любовника.
За Ферита.
За себя.
За всех глупцов, которые верили в сказки.
В сумке жалобно запиликал дешевенький мобильник.
Ну вот и всё. Назад в реальность.
Сейран вздохнула, не глядя на экран. Мама или сестра — в любом случае, звонок из мира, где её никто не укрывал в шелковых простынях и не раздвигал перед ней двери люксовых номеров.
— Уже в дороге, — сказала она уверенно, хотя всё ещё сидела на кровати, прихватив с собой кусочек роскошной жизни в виде отеля за несколько тысяч долларов за ночь.
Она проверила на всякий случай ценник в интернете.
Теперь приходилось раскошеливаться на такси.
На машине — 35-40 минут, и она дома.
Общественный транспорт — полтора часа, с пересадками, по морю, по суше, да ещё и по нервам.
Она могла бы по привычке считать деньги, но после этой ночи экономия казалась ей каким-то абсурдом. А в служебную машину садиться она не собиралась. В любом случае, машину ей обещали на завтра.
Такси. Конечно, такси.
После всего пережитого тащиться на паром? Да чёрта с два! — Думала Сейран, покидая номер с таким видом, будто её действительно ждал личный экипаж.