Глава 42
Микроавтобус резко затормозил в тёмном переулке, сменив номерные знаки на заранее приготовленные. Чанбин вышел первым, его глаза, привыкшие к темноте, сканировали округу. Он кивнул, и двое его людей быстро вынесли Хёнджина, всё ещё слабого и дезориентированного. Они вошли в неприметную дверь, ведущую в подсобное помещение какого-то склада. Воздух пах пылью, машинным маслом и затхлостью.
Феликс ждал их, pacing по бетонному полу. Когда дверь открылась, и он увидел бледное, исхудавшее лицо Хёнджина, его сердце остановилось. Он бросился вперёд, но Чанбин грубо отстранил его.
— Не души. Еле дышит.
Хёнджина уложили на походную кровать в углу. Рич, оторвавшись от ноутбука, принёс воду и какую-то высококалорийную пасту. Хёнджин пил маленькими глотками, его руки дрожали.
Феликс стоял в нескольких шагах, не в силах пошевелиться. Он видел синяки на запястьях от наручников, впалые щёки, пустой взгляд. Это был не тот Хёнджин, которого он знал. Это была тень.
— Валите, — буркнул Чанбин своим людям. — Надо сменить точку. Здесь небезопасно.
Они молча вышли. Рич, бросив взгляд на Феликса, последовал за ними, оставив их одних.
Тишина повисла тяжёлым, неловким покрывалом. Феликс сглотнул ком в горле.
— Ты... — его голос сорвался. — Ты жив.
Хёнджин медленно перевёл на него взгляд. Казалось, фокусировка давалась ему с трудом.
—Ты... писал, — прошептал он. — Они... говорили.
Слёзы, наконец, хлынули из глаз Феликса. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он подошёл ближе, опустился на колени рядом с кроватью и осторожно, боясь причинить боль, взял его руку. Кожа была холодной, почти безжизненной.
— Я думал... я думал, они убили тебя, — выдавил Феликс.
— Почти, — горькая усмешка исказила губы Хёнджина. — Не физически. Душу... пытались.
Он закрыл глаза, и его лицо исказилось от внутренней боли.
—Они... вводили мне... заставляли... — он замолк, сжав веки так, что появились морщины. — Я... я не помню всего. Отрывки. Белый свет. Голоса. Боль... не физическая. Хуже.
Феликс сжимал его руку, передавая своё тепло, свою жизнь. Он понимал. Он знал эту боль — когда твою волю, твоё «я» методично стирают.
— Всё кончено, — прошептал Феликс. — Ты свободен.
— Нет, — Хёнджин открыл глаза, и в них, сквозь боль, пробивалась знакомая Феликсу сталь. — Ничего не кончено. Пока они у власти... никто не свободен.
Он попытался приподняться, но слабость приковала его к постели. Он сжал кулак свободной руки.
—Они... они показывали мне... то, что ты писал. Комментарии. Они смеялись. Говорили, что ты... что мы... просто шум. Который они скоро заткнут.
Его голос окреп, в нём зазвучали ноты ярости.
—Они думают, что сломали меня. Они ошибаются. Они... они дали мне новую боль. Новую ярость. Чтобы бороться.
Феликс смотрел на него, и его сердце разрывалось на части. Он хотел, чтобы Хёнджин отдыхал, исцелялся. Но он видел, что тот прав. Пока Ким Тэсон и его система стояли, ни о каком покое не могло быть и речи.
— Что мы будем делать? — тихо спросил Феликс.
— То, что должны, — ответил Хёнджин. Его взгляд упал на рюкзак Феликса, из которого торчали исписанные листы. — Ты начал. Теперь моя очередь.
В этот момент вернулся Чанбин.
—Транспорт готов. Едем. Здесь нас найдут.
Он помог Хёнджину подняться. Тот шатался, но ноги держали его. Он опёрся на Феликса, и тот почувствовал, как мало в нём осталось веса, сколько костей.
— Держись, — прошептал Феликс.
— Не за что держаться, кроме тебя, — тихо, почти неслышно, ответил Хёнджин.
Эти слова, сказанные не в порыве страсти, а как констатация факта, обожгли Феликса сильнее любого признания в любви. В них была голая, неприкрытая правда их связи. Они были двумя половинками одного целого, сломленного, израненного, но всё ещё живого.
Они вышли в холодную ночь. Новое убежище оказалось на заброшенной лодочной станции. Ветер с реки был влажным и пронизывающим. Но внутри старого сарая, пахнущего рыбой и тиной, было относительно сухо.
Хёнджина снова уложили. На этот раз Феликс не отходил от него. Он сидел на ящике рядом, держа его за руку, и смотрел, как тот спит беспокойным, прерывистым сном, иногда вздрагивая и бормоча что-то несвязное.
Чанбин и Рич устроили свой импровизированный штаб в другом углу.
—Банчан сдался властям, — сообщил Рич, глядя на экран. — Даёт показания. Но против Ким Тэсона у него прямых улик нет. Тот слишком осторожен.
— Значит, будем действовать без них, — мрачно сказал Чанбин. — У нас есть данные. И у нас есть они. — Он кивнул в сторону Феликса и спящего Хёнджина.
— Что вы задумали? — спросил Феликс.
— Показательное выступление, — Чанбин оскалился. — Мы вытащим этого ублюдка Ким Тэсона на свет. Заставим его ответить. Публично.
— Он никогда не согласится, — возразил Феликс.
— Не спросим, — твёрдо сказал Чанбин.
Феликс посмотрел на Хёнджина. Даже во сне его лицо было искажено гримасой боли. Он видел, как тот борется с внутренними демонами, которых в него вселили.
И он понял, что Чанбин прав. Иногда единственный способ остановить боль — это прикусить её и сделать своим оружием. Даже если это убьёт тебя.
Он отпустил руку Хёнджина, подошёл к своему рюкзаку и достал чистый лист бумаги. Он снова начал писать. Но на этот раз он писал не только свою боль. Он писал их общую. Боль Хёнджина. Боль всех, кого сломала система.
Он писал о «терапии», которой подвергли Хёнджина. Не вдаваясь в детали, но передавая самую суть — методичное уничтожение человеческого достоинства. Он писал о том, как система пожирает своих же, когда они перестают быть полезными.
Это был самый трудный текст в его жизни. Каждое слово давалось ему ценой душевной крови. Но он писал. Потому что это было единственное, что он мог сделать. Его оружием были слова. И он собирался использовать их до последнего патрона.
А рядом Хёнджин спал, и в его снах белый свет постепенно отступал, сменяясь тёмными водами, в которых он тонул, но теперь он знал, что на поверхности его ждёт рука, готовая его вытащить. И это знание давало ему силы плыть.