Глава 28
Закусочная «У дяди Пэка» была одним из тех мест, где время текло иначе. Густой запах пережаренного масла, жирные стены, заляпанные десятилетиями, и вечно недовольный хозяин за стойкой. Именно здесь Джисон и Чанбин устроили свой импровизированный штаб. Стол был завален распечатками, фотографиями и пустыми стаканчиками от кофе.
— Смотри, — Джисон ткнул пальцем в распечатку переписки, добытой сомнительным путём. — СонУ получала анонимные письма с фрагментами историй болезней. Не всё подряд. Выборочно. Самые сочные. Те, где можно раздуть скандал. И первая порция пришла за месяц до того, как Феликс пришёл к Хёнджину.
Чанбин хмуро изучал фотографию Уэн — тощий парень с горящими глазами, снятый скрытой камерой в подвале «Аркады».
—И кто-то из клиники специально кормил её информацией. Чтобы создать шумиху. Но зачем? Чтобы отвлечь внимание от чего-то большего?
— Или чтобы создать образ клиники как места, где травят пациентов, — мрачно добавил Джисон. — А потом, когда грянет настоящий скандал, все скажут: «А, так это у них там система такая гнилая». И виноваты будут все, а не один Минги.
Дверь в закусочную с лёгким звоном открылась. Вошёл молодой человек в тёмной куртке с капюшоном, натянутым на глаза. Он сел за столик в углу, заказал кофе и уткнулся в телефон. Ничего особенного. Но Чанбин, годами выработавший чутьё на опасность, почувствовал неладное. Его взгляд встретился с взглядом незнакомца. Всего на долю секунды. Но в тех глазах он увидел не праздное любопытство, а холодную, целенаправленную оценку.
— Пиздец, — тихо выругался Чанбин. — Нас пасут.
Джисон напрягся, не поворачивая головы.
—Кто?
— Не знаю. Но пахнет мусором. Или чем похуже.
Они продолжили делать вид, что изучают бумаги, но теперь их позы стали неестественно напряжёнными. Чанбин медленно потянулся за своим рюкзаком, где лежал тяжёлый гаечный ключ — его верный спутник после ночных прогулок по сомнительным районам.
Незнакомец допил свой кофе, оставил на столе деньги и вышел. Но ощущение слежки не исчезло. Оно витало в воздухе, густое и липкое.
— Надо валить, — встал Чанбин. — И всё это сжечь.
— Подожди, — Джисон схватил его за запястье. Его пальцы были холодными. — Мы близки. Я почти чувствую этого ублюдка, который всё это начал. Это не Минги. Он — пешка. Пусть и злобная. Кто-то стоит за ним. Кто-то с доступом ко всем данным. Кто-то, кто знает все твои тёмные делишки, Чанбин. И все мои сомнительные источники.
Они вышли на улицу. Поздний вечер. Фонари отбрасывали длинные, искажённые тени. Они шли быстро, не оглядываясь, но чувствуя на затылках тяжёлый, невидимый взгляд.
— Зачем им Феликс? — вдруг спросил Чанбин. — Почему его дело так важно?
— Потому что он — живое доказательство, — ответил Джисон, закуривая на ходу. — Его брат умер из-за системы. Сам Феликс прошёл через терапию, которая превратилась в нездоровую связь. Он — идеальный символ. Идеальная жертва для их нарратива. Или… идеальный козёл отпущения, если что-то пойдёт не так.
---
В квартире Хёнджина было тихо. Феликс стоял перед мольбертом в мастерской. Но на этот раз он не смотрел на картины Хёнджина. Он смотрел на чистый холст. В его руке был уголь. Он не знал, как рисовать. Он никогда не учился. Но ему нужно было что-то сделать. Выплеснуть наружу тот хаос, что бушевал внутри.
Он провёл первую линию. Неровную, рваную. Потом ещё одну. Он не думал о композиции, о смысле. Он просто водил углём по шершавой поверхности, и из-под его руки появлялись очертания. Не лица. Не предметов. А чувств. Хаотичные штрихи гнева. Клубящиеся пятна страха. Острые, как лезвие, линии боли.
Хёнджин стоял в дверях и молча наблюдал. Он не предлагал помощи. Не давал советов. Он просто был там. Свидетель. Его собственное дыхание казалось ему слишком громким в этой тишине, нарушаемой лишь скрипом угля.
Феликс отступил на шаг, его руки были в чёрной пыли, грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на то, что получилось. Это был не рисунок. Это был крик. Беззвучный, отчаянный крик его души, запечатлённый на холсте.
— Я не знаю, что я делаю, — прошептал он.
— Это и не важно, — тихо ответил Хёнджин.
Феликс повернулся к нему. Его глаза блестели в полумраке.
—Они убили его. Не Минги. Они. Система. Безразличие. И они убьют других. Уже убивают. Уэн. Сонхон. Кто следующий?
Хёнджин не нашёлся что ответить. Потому что это была правда. Он был частью этой системы. Он закрывал глаза на методы Минги. Он верил в протоколы и отчёты, пока люди умирали.
— Я не хочу быть следующим, — голос Феликса дрогнул. — И я не хочу, чтобы ты был следующим.
Они смотрели друг на друга через мастерскую, заполненную призраками и болью, запечатлённой в красках и угольной пыли. И в этот момент что-то сдвинулось. Не в сторону страсти или любви. А в сторону чего-то более глубокого. Понимания, что их судьбы сплелись в один тугой узел, который невозможно разрубить. Их боль была их общим языком. Их общим врагом. И, возможно, их единственным шансом.
Хёнджин сделал шаг вперёд. Не для объятия. Он подошёл к другому мольберту, взял кисть и палитру. Он не стал смотреть на холст Феликса. Он начал рисовать на своём. Тёмные, тяжёлые мазки. Не пытаясь ничего изобразить. Просто отвечая. Отвечая на его боль своей. Не сливаясь с ней, а признавая её.
Они не разговаривали. Они просто рисовали. Два человека в тихой комнате, выплёскивая на холсты всю свою ярость, страх и отчаяние. И в этом молчаливом, совместном акте творения из самой глубины ада рождалась та самая тонкая, но прочная нить доверия. Она была сплетена не из обещаний или надежд, а из взаимного признания: «Я вижу твою боль. И ты видишь мою. И сейчас, в этот момент, этого достаточно».