Терапия света

Дождь стучал по оконному стеклу частной практики Хёнджина монотонным, навязчивым ритмом. Было уже поздно, последний пациент ушёл полчаса назад, но Хёнджин не собирался уходить. Он сидел за своим столом, вглядываясь в строки отчёта, но буквы расплывались перед глазами, превращаясь в знакомые тени.

В квартире ждал Феликс. Эта мысль одновременно согревала и пугала. Их странное сосуществование, их общая рана — всё это стало единственной точкой опоры в рушащемся мире. После сцены в галерее между ними что-то сдвинулось. Исчезли последние намёки на роли врача и пациента. Остались только два человека, цепляющиеся друг за друга над пропастью.

Внезапно дверь в приёмную с лёгким скрипом приоткрылась. Хёнджин поднял голову, нахмурясь. Чонин уже ушёл, новых записей не было.

В проёме стоял молодой человек. Лет двадцати пяти, с бледным, почти прозрачным лицом и огромными, горящими лихорадочным блеском глазами. Его чёрные волосы были спутаны, а на тонких пальцах Хёнджин заметил следы заживших порезов. Он был одет в просторную чёрную куртку, с которой капала дождевая вода.

— Доктор Хван, — голос посетителя был тихим, но чётким, без единой ноты вопроса.

— Приём окончен, — холодно ответил Хёнджин, чувствуя внезапную тревогу. — Запишитесь на другое время через моего ассистента.

— О, я не за лечением, — парень улыбнулся, и эта улыбка была безжизненной, как у рыбы. Он вошёл в кабинет, закрыв за собой дверь. — Я пришёл напомнить. Вы ведь любите, чтобы вам напоминали, да, доктор? О важных вещах.

Хёнджин медленно встал. Он узнал его. У Ян — один из его самых первых и самых сложных пациентов. Пограничное расстройство, склонность к самоповреждению, тяжёлые диссоциативные эпизоды. Терапия была долгой и мучительной, и в конце концов У ушёл, обвинив Хёнджина в том, что тот «не смог разгадать его код».

— У, тебе не следует здесь быть, — сказал Хёнджин, стараясь сохранить спокойствие.

— А где мне быть? — У сделал шаг вперёд, его взгляд скользнул по кабинету, словно выискивая что-то. — В психушке? В могиле? Как тот твой другой пациент? Как Ким Сонхун?

Имя прозвучало в тишине кабинета, как хлопок. Хёнджин почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Уходи, — его голос приобрёл металлический оттенок.

— Я уйду. Но сначала я хочу кое-что сказать. Новенькому. Тому светловолосому мальчику с глазами, полными вины. Феликсу, кажется? — У произнёс имя с сладковатой ядовитостью. — Я слежу. За тобой. За ним. Вы сейчас так трогательно держитесь друг за дружку. Как два утопающих. Но ты ведь знаешь, доктор, что происходит, когда один утопающий хватается за другого? Они тянут его на дно.

— Ты не посмеешь подойти к нему, — прошипел Хёнджин, его пальцы сжались в кулаки.

— А что ты сделаешь? — У рассмеялся, коротко и резко. — Посадишь меня? Ты же не любишь скандалов. Ты же мастер по замазыванию трещин. Но трещины имеют свойство расти, доктор. И из них начинает сочиться всякая… грязь.

Он подошёл к книжной полке, провёл пальцем по корешку старой книги по психоанализу.
—Он думает, что ты его спасаешь? Как забавно. Ты никого не спасаешь. Ты просто проецируешь на них свою вину. Сонхун был первым. Этот Феликс — твоей новой попыткой. Но конец будет тем же. Потому что ты не врач. Ты — гробовщик для душ.

Хёнджин не выдержал. Он рванулся вперёд и схватил У за воротник куртки.
—Заткнись! Ты ничего не понимаешь!

У не сопротивлялся. Он лишь смотрел на него с каким-то болезненным торжеством.
—Понимаю. Я понимаю тебя лучше, чем кто-либо. Потому что я такой же. Только я не прячусь за дипломом и белым халатом. Я принимаю свою тьму. А ты до сих пор играешь в спасителя. Смешно.

Он легко высвободился из его хватки, поправил куртку.
—Я предупредил. Скажи своему Феликсу, что его ждёт. Или… нет. Пусть это будет сюрпризом.

Он повернулся и вышел так же бесшумно, как и появился, оставив за собой запах мокрой одежды и безумия.

Хёнджин стоял посреди кабинета, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Слова У, как ядовитые иглы, впивались в самое больное место. «Гробовщик для душ». «Ты тянешь его на дно».

Он подошёл к столу, чтобы опереться, и его взгляд упал на фотографию, стоявшую в рамке. Её не было там раньше. Феликс поставил её на прошлой неделе. На снимке они оба, сделанном на его же телефон. Они сидели на полу мастерской, прислонившись спинами к дивану, их плечи соприкасались. На лице Феликса была не улыбка, а выражение покоя. Тишины. Такого, которого не было на его лице почти никогда.

И сейчас этот покой, это хрупкое доверие, оказалось под угрозой. Под угрозой его же прошлым. Его демонами, которые вырвались на свободу.

Он схватил рамку так сильно, что стекло затрещало. Он не мог допустить, чтобы У приблизился к Феликсу. Не мог допустить, чтобы эта ядовитая тварь разрушила то немногое, что у них осталось.

Но как? Обратиться в полицию? У не сделал ничего противозаконного. Просто нанёс визит. Предупредил. Угроза была призрачной, но от этого не менее реальной.

Он опустился в кресло, закрыв лицо руками. Страх, которого он не чувствовал годами, холодной волной накатил на него. Это был не страх за себя. Это был животный, всепоглощающий страх потери. Потери Феликса. Потери того единственного света, что пробивался в его кромешную тьму.

«Ты тянешь его на дно».

Возможно, У был прав. Возможно, его близость была ядом для Феликса. Может быть, единственным способом спасти его было… отпустить.

Эта мысль была такой мучительной, что у него перехватило дыхание. Нет. Он не мог. Он не переживёт этого.

Но что, если это будет единственным способом?

Он сидел в темноте кабинета, прислушиваясь к стуку дождя и к собственному бешено колотящемуся сердцу. Впервые за долгие годы он чувствовал себя не врачом, не спасителем, не каменной глыбой. Он чувствовал себя человеком. Слабым, испуганным, отчаявшимся человеком, который боится потерять единственное, что имеет значение.

И это осознание было страшнее любого призрака из прошлого.