Глава 3
Тишина в кабинете после ухода Банчана была густой, липкой, как смола. Хёнджин неподвижно сидел в темноте, и призрак Феликса из того рисунка в блокноте казался более реальным, чем он сам. Слова бывшего наставника жгли изнутри: «Ты склонен позволять им это». Он позволил однажды. И это закончилось кровью на плитке ванной комнаты и звонком, который он так и не успел принять.
Он резко встал, отшвырнув стул. Ему нужно было выйти. Вырваться из этих четырёх стен, которые вдруг начали давить со всей силой нахлынувших воспоминаний.
Ночь встретила его холодным, промозглым ветром. Дождь уже прекратился, но асфальт блестел мокро, отражая неоновые вывески и одинокие фары редких машин. Он закурил, затягиваясь так глубоко, что голова закружилась. Дым смешивался с паром от дыхания, создавая призрачный шлейф.
Он шёл без цели, ноги сами несли его по знакомым, до тошноты знакомым улицам. Город ночью был другим существом — более честным, с обнажёнными нервами оголённых проводов и пустыми взглядами витрин. Он прошёл мимо пары, громко ссорившейся на углу, мимо бомжа, спавшего в картонной коробке у горячего дефлектора, мимо девушки, которая плакала, уткнувшись лицом в телефон.
Все они были ходячими ранами. И он, Хван Хёнджин, с его дипломом и тихим кабинетом, был всего лишь тщетным пытателем заткнуть дыры в плотине вселенской боли.
Его ноги сами принесли его к двухэтажному кирпичному зданию с вывеской «Аркада». Свет внутри был приглушённым, из-за двери доносились ритмичные удары и резкие крики. Бойцовский клуб. Вернее, подпольный зал, где можно было снять перчатки и почувствовать боль более простую, физическую, за которую не нужно было нести ответственность.
Он спустился по бетонным ступеням в подвал. Воздух был насыщен запахом пота, крови и железа. На ринге, огороженном канатами, сходились двое. Не профессионалы. Обычные парни, из тех, кто пришёл сюда выбить из себя дьявола. Звук удара по плоти — глухой, влажный. Кто-то застоял.
Хёнджин прислонился к стене в тени, наблюдая. Его пальцы в перчатках сжались в кулаки. В теле жила старая, дремавшая ярость. Ярость на себя. На отца, который учил его «быть мужчиной», подразумевая под этим — не чувствовать. На мать, которая утонула в своей тихой депрессии, не оставив ему даже верёвки, чтобы за неё уцепиться. На того парня, который выбрал смерть, оставив его с вечным вопросом «почему?».
— Хёнджин? Чёрт, это и правда ты?
Из темноты появился Чанбин. В майке, залитой потом, с перчатками на руках. Его лицо было раскрасневшимся, по виску стекала тонкая струйка крови. Он ухмыльнулся, но улыбка не добралась до глаз.
— Пришёл постоять в сторонке? Или хочешь зайти? — он кивнул в сторону ринга.
— Просто смотрю, — голос Хёнджина прозвучал сипло.
— Вижу. Смотришь так, будто хочешь кого-нибудь убить, — Чанбин вытер лицо полотенцем. — Помнишь, как ты меня выкладывал на этом ринге? Когда я ещё ходил к тебе на сеансы.
Хёнджин помнил. Чанбин с его подавленной агрессией и страхом доверия. Они нашли общий язык именно здесь, в этом вонючем подвале, где слова были не нужны. Терапия кулаками.
— Тот парень, — вдруг сказал Чанбин, глядя на ринг. — Тот, о котором ты тогда... после которого ты перестал сюда ходить. Он был твоим пациентом, да?
Хёнджин вздрогнул, словно от удара. Он не отвечал. Не мог.
— Я слышал, ты взял нового. Сложного, — Чанбин не отступал. Его взгляд был тяжёлым, прямым. — Не наступай на те же грабли, док. Некоторые раны не залечишь. Их только можно не трогать.
С этими словами он развернулся и ушёл, растворившись в толпе зевак. Хёнджин остался один, с камнем в груди и с желанием залезть на этот ринг и биться до тех пор, пока сознание не отключится, пока боль в мышцах не перекроет боль в душе.
---
Феликс сидел на полу, прислонившись спиной к дивану. Дневник Ни-Ки лежал у него на коленях, как раскалённый кусок угля. Он боялся открыть его снова, но не мог и убрать. Это была последняя ниточка, связывающая его с братом. Последнее доказательство того, что Ни-Ки существовал, что его смех был настоящим, а не призрачным эхом в памяти.
Он провёл пальцами по потрёпанной обложке. Потом, затаив дыхание, открыл на последних страницах. Даты были ближе к тому дню. Его сердце заколотилось с новой силой.
«...Сегодня опять драка в школе. Феликс сказал, что я должен давать сдачи. Но я не хочу. Я боюсь. Лучше просто спрятаться...»
«...Мама опять плачет. Феликс делает вид, что не замечает. А я заметил. Мне страшно...»
«...Хочу уехать. Куда-нибудь далеко. Где никто не будет ждать, что я буду сильным. Где можно просто быть...»
Каждое слово было ударом. Ни-Ки боялся. Был несчастен. А он, Феликс, старший брат, «щит», ничего не видел. Он был слишком занят собственным актёрством, попытками вписаться, быть «нормальным» в новой стране, в новой школе. Он упустил всё.
Последняя запись была сделана за день до...
Почерк был более неровным, торопливым.
«...Всё идёт прахом. Я не могу так больше. Феликс не поймёт. Он никогда не поймёт. Он слишком сильный для этого. Иногда я думаю, что если бы меня не было, всем было бы легче...»
Феликс с силой швырнул дневник через всю комнату. Он врезался в стену и упал на пол с глухим стуком. Рыдания снова подступили к горлу, но теперь это были не слёзы горя, а слёзы ярости. На себя. На свою слепоту. На эту тупую, животную боль, которую невозможно было ничем заткнуть.
Он поднялся, шатаясь. Ему нужно было куда-то деть эту энергию, это бешенство, разрывающее его изнутри. Он схватил первую попавшуюся вещь — пустую бутылку от вина, стоявшую у мусорного ведра, — и с размаху запустил её в стену. Стекло разбилось с оглушительным треском, осколки брызнули по всей комнате.
Его грудь судорожно вздымалась. Он стоял, тяжело дыша, глядя на результат своего вандализма. Разрушение. Оно принесло странное, мимолётное облегчение. Ощущение контроля. Хотя бы над этим. Хотя бы над разбитой бутылкой.
Он медленно опустился на колени, собирая осколки. Один из них вонзился ему в ладонь. Резкая, точечная боль. Он смотрел, как кровь медленно проступает из пореза, тёплая и живая. Это была реальная боль. Простая. Понятная. Она была лучше той, что грызла его изнутри.
Он не стал останавливать кровь. Просто сидел и смотрел на неё, чувствуя, как адреналин понемногу отступает, оставляя после себя пустоту, более глубокую, чем прежде.
---
Хёнджин вернулся домой под утро. Его квартира была стерильной, минималистичной, как больничная палата. Ничего лишнего. Никаких фотографий. Никаких безделушек. Только книги, запакованные в ровные ряды, и несколько его собственных картин на стенах — самые мрачные, те, что он никогда не выставлял.
Он скинул куртку и прошёл в ванную. Не включая свет, он подошёл к раковине и начал снимать перчатки. Это был всегдашний ритуал. Медленный, почти болезненный. Кожа под ними была бледной, почти прозрачной, с тонкими шрамами на костяшках — наследие тех ночей в «Аркаде».
Он открыл кран и подставил руки под струю ледяной воды. Она обожгла, заставив вздрогнуть. Он поднял голову и встретился с собственным взглядом в зеркале. Усталое лицо. Пустые глаза. Лицо человека, который боится собственного прикосновения.
Внезапно, в отражении, за его спиной, ему померещилась тень. Хрупкая, с светлыми волосами. Феликс. Он резко обернулся. Никого. Только полумрак гостиной.
Он с силой упёрся руками в раковину, склонив голову. Его плечи напряглись. Галлюцинации. Великолепно. Профессиональное выгорание в самом расцвете.
Но это была не галлюцинация. Это было признание. Признание того, что боль того парня, того пациента с глазами полными вины, нашла в нём отклик. Не как психолога. А как такого же сломленного человека.
Он выпрямился, снова глядя на своё отражение.
—Хватит, — прошептал он хрипло. — Хватит.
Но это был не приказ к действию. Это была констатация факта. Он уже был в этом по уши. И чем больше он пытался выбраться, тем глубже погружался в трясину чужого — и своего собственного — отчаяния. А где-то в своей квартире, с окровавленной ладонью и дневником мёртвого брата на полу, сидел тот, кто стал его новым наваждением. Его новой старой ошибкой.