Терапия света

Кофейня «Полустанок» пахла старой древесиной, пережаренными зёрнами и тоской. Феликс ненавидел эту тоску, но она была его верным спутником, пропитывая всё вокруг, как запах дождя, въевшийся в его куртку. Он стоял за стойкой, механически протирая блестящую поверхность эспрессо-машины тряпкой. Его пальцы, обожжённые паром и моющими средствами, ныли тупой болью. Он стирал не просто пятна. Он пытался стереть ощущение от того сеанса, от пронзительного взгляда психолога, который видел слишком много.

«Вы вините себя».
Слова Хёнджина звенели в его ушах,заглушая даже шипение пара и приглушённые разговоры немногочисленных посетителей. Да, чёрт возьми, он винил. Каждую секунду. Каждый вдох. Это была его базовая настройка, фоновая музыка его жизни, звучащая в мажоре агонии.

— Феликс, ты землей? — весёлый голос Лисы вырвал его из оцепенения. Она протискивалась мимо него с подносом, полным грязных чашек. Её чёрные волосы были собраны в неаккуратный пучок, а в глазах, обычно озорных, сейчас читалась усталость. — Клиент у витрины пятый раз просит добавить сироп. Иди разберись с этим придурком, а то я его сама вздумаю этим сиропом.

Феликс кивнул, заставив углы губ дрогнуть в подобии улыбки. «Делай вид, что всё в порядке. Просто делай вид». Он подошёл к витрине, где упитанный мужчина средних лет с капризным выражением лица разглядывал пирожные.

— Молодой человек, я же просил безглютеновый капучино! Это что? Пена? Я вижу пену! — его голос был громким, визгливым.

Извините, — голос Феликса прозвучал хрипло. — Сейчас переделаю.
Он взял чашку,его руки слегка дрожали. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки. Знакомое чувство. Сжатие в груди. Лёгкие переставали слушаться, воздух будто становился густым, как сироп. «Только не сейчас. Только не здесь».

Он отвернулся к машине, пытаясь сделать глубокий вдох. Не получалось. Горло сжималось. Сердце заколотилось, бешено и беспорядочно, словно птица, бьющаяся о стекло. В ушах зазвенело. Он ухватился за холодный металл машины, чтобы не упасть. Перед глазами поплыли тёмные пятна.

«Ни-Ки».
Перед ним промелькнуло лицо брата.Смеющееся, с ямочками на щеках. А потом — искажённое страхом. Белое. Очень белое.

— Феликс?
Чья-то рука легла ему на локоть.Он дёрнулся, как от удара током. Это была Лиса. Её глаза расширились от тревоги.
—Эй, с тобой всё в порядке? Ты белый, как полотно.

Он отстранился, резко, почти грубо.
—Всё нормально. Просто... голова закружилась.
Он солгал.Он всегда лгал. Он ненавидел себя за эту слабость, за эту панику, которая накатывала внезапно, смывая всё, как волна. Он сглотнул ком в горле и судорожно потянулся за чашкой, чтобы сделать новый кофе. Его пальцы не слушались, и он едва не уронил её.

Лиса не отходила. Она наблюдала за ним, и в её взгляде была не только тревога, но и понимание. Глубокое, выстраданное. Оно пугало его ещё больше.

---

Хёнджин затушил окурок в переполненной пепельнице. Кабинет погрузился в сумерки. Он не включал свет, предпочитая полумрак. Свет обнажал всё — трещины на потолке, пыль на книгах, усталость на его лице.

Перед ним лежала анкета Феликса. Скупые строчки: «Ли Феликс, 23 года. Бариста. Диагноз: паническое расстройство, генерализованное тревожное расстройство. Сопутствующее: бессонница, возможно, депрессия лёгкой степени».

Слишком поверхностно. Слишком стерильно. Это не описывало того парня с глазами полными вины, который сидел в этом кресле несколько часов назад. Хёнджин взял свой блокнот для личных пометок. Тот, что он никогда никому не показывал. Он открыл его на чистой странице и начал рисовать. Не осознавая, что делает. Его рука с карандашом двигалась сама по себе — резкие, ломаные линии, тени, пятна. Проступал силуэт. Хрупкие плечи. Глаза, слишком большие для лица.

Он рисовал Феликса.

Остановился только тогда, когда карандаш сломался, оставив на бумаге жирную чёрную черту. Он отшвырнул обломок и с силой провёл рукой по лицу. Перчатка была шершавой against his skin. Что с ним было? Он не позволял себе такого. Не позволял пациентам проникать под кожу. Они были случаями. Наборами симптомов. Проблемами, которые нужно решить.

Но этот... этот мальчик с болью, которая была ему так знакома.

В дверь постучали. Прежде чем он успел ответить, внутрь вошёл Банчан. Он держал в руках два бумажных стаканчика с кофе. Его лицо, обычно выражающее спокойную уверенность, сегодня казалось осунувшимся.

— Я видел, свет не горит. Думал, ты ушёл, — сказал Банчан, ставя стаканчик на стол перед Хёнджином. — Но твой ассистент сказал, что ты ещё здесь. Как обычно.

— Чонин слишком много говорит, — бросил Хёнджин, но взял кофе. Горячий стаканчик обжёг ему пальцы даже через перчатку.

Банчан опустился в кресло для пациентов, заняв его с лёгкостью старого друга и бывшего наставника. Его взгляд скользнул по разбросанным бумагам, остановившись на рисунке в открытом блокноте. Хёнджин резко захлопнул его.

— Новый пациент? — спросил Банчан, делая глоток кофе. Его голос был ровным, но в нём слышалась намёк на что-то. Любопытство? Озабоченность?

— Что тебе нужно, Банчан? — Хёнджин избежал ответа, закуривая новую сигарету. Дым заклубился в луче уличного фонаря, пробивавшегося сквозь жалюзи.

— Проведать. Ты выглядишь как дерьмо. Выгораешь, Хёнджин. Снова.
—Я в порядке.
—Врать учись лучше. Помнишь, что было в прошлый раз?

Хёнджин помнил. Слишком хорошо. Пустая упаковка таблеток. звонок Банчана, который спас его, потому что почувствовал неладное. Острая боль в желудке и чувство стыда, которое не проходило месяцами.

— Это другой случай, — пробормотал он.
—Они всегда «другие», пока не становятся точно такими же, — Банчан отставил кофе. — Будь осторожен. Я видел его анкету. Сложный случай. Глубокая травма. Такие... цепляются. А ты... ты склонен позволять им это.

— Я знаю свою работу.
—Я не о работе! — голос Банчана на секунду сорвался, в нём прозвучала та самая боль, которую они оба старались не трогать. — Я о тебе. Ты не можешь быть спасательным кругом для всех, Хёнджин, особенно если сам тонешь.

Он встал. Его тень легла на Хёнджина, длинная и тяжёлая.
—Позвони, если что. Знаешь, что я всегда на связи.

Он вышел так же тихо, как и вошёл. Хёнджин остался один в темноте, с недопитым кофе и тлеющей сигаретой. Слова Банчана висели в воздухе, густые и удушающие, как смог. «Склонен позволять им это».

Он потянулся к блокноту, снова открыл его на рисунке. В полумраке искажённый портрет Феликса казался ещё более призрачным, почти нереальным. Он провёл пальцем в перчатке по линиям, пытаясь стереть их. Но карандаш въелся в бумагу намертво.

---

Феликс закрыл дверь своей квартиры и прислонился к ней спиной. Тишина. Глухая, давящая тишина, которую не мог заглушить даже гул машин с улицы. Он провёл здесь весь вечер после смены, лёжа на полу и глядя в потолок. Сеанс у психолога вывернул его наизнанку, оставив raw и беззащитным.

Он встал, прошёл в ванную. Без включения света он наклонился над раковиной и умылся ледяной водой. Она обожгла кожу, но не смыла тяжесть. Он поднял голову и встретился с собственным взглядом в зеркале. Бледное лицо. Пустые глаза. Уродец. Он с силой сжал край раковины, костяшки побелели.

Потом его взгляд упал на полку. На старую фотографию в простой деревянной рамке. Он и Ни-Ки. На пляже. Солнце, смех, он несёт брата на спине. Ни-Ки обнимает его за шею, его смех был таким заразительным...

Боль пришла внезапно, острая, как нож в солнечное сплетение. Феликс схватился за живот, согнувшись пополам. Воздух снова перестал поступать. Комната поплыла. Он услышал собственный хриплый, прерывистый вдох. Нет. Только не снова.

Он отшатнулся от раковины, споткнулся о порог ванной и почти упал в гостиной. Его нога наткнулась на коробку с старыми вещами, которую он так и не решился разобрать. Коробка перевернулась. На пол высыпались старые открытки, плёночные фотоаппараты, несколько кассет. И среди всего этого — маленький, потрёпанный блокнот в тёмно-синей обложке.

Дневник Ни-Ки.

Феликс застыл на коленях, смотря на него с ужасом. Он не прикасался к нему с тех пор. Не смел.

Его руки, всё ещё дрожа, потянулись к блокноту. Он открыл его на случайной странице. Размашистый, ещё детский почерк брата.

«...Феликс опять меня защитил от этих придурков во дворе. Он сказал, что старший брат должен быть щитом. Я хочу быть таким же сильным, как он, когда вырасту...»

Щит.
Щит,который оказался хрупким, как стекло. Который разбился в тот день, когда он отвернулся всего на секунду. Всего на одну, чёртову секунду.

Слёзы, горячие и солёные, хлынули из его глаз, не принося облегчения. Он рыдал, сидя на коленях среди хлама своего прошлого, сжимая в руках дневник брата. Он рыдал тихо, беззвучно, потому что даже в собственном горе он боялся быть услышанным.

Он был один. Совершенно один в этой тишине, с виной, которая съедала его изнутри, и с воспоминаниями, которые становились только острее. И где-то там, в другом конце города, психолог, который видел его насквозь, курил в темноте, чувствуя, как стены его безупречного профессионального спокойствия дают первую трещину.