это конец
Прошла неделя. Тишина висела между ними, как мокрое бельё, прилипшее к стеклу — вроде и видно сквозь него, но мутно, неприятно. У Димы телефон больше не был телефоном — он стал машиной ожидания, ожидания одного имени на экране. Всё остальное — как в тумане. Графики, переезды, концерты, номера, гримёрки, аплодисменты — всё шло по инерции.
Он писал каждый день. Утром. Вечером. Иногда по ночам. Без назойливости, но с душой: «Ты хорошо долетела?», «Там всё нормально?», «Я схожу с ума без тебя, если честно», «Если нужно время — скажи, но не молчи так».
Ни одной галочки. Ни одного ответа. Она исчезла, как будто её вырезали из их общей жизни, аккуратно, ножницами, по контуру.
И вдруг — «я уехала».
Обычное сообщение. Маленькая серая фраза на фоне экрана, но словно по лбу молотом.
Он не стал писать. Он позвонил. Пальцы дрожали. Не от страха. От чувства, которое копилось всё это время, растягивало сердце, пока не стало острым, как лезвие.
— Алло, — её голос. Тот самый голос, от которого у него всегда сжималась грудная клетка, а по спине шли мурашки.
Спокойный. Холодный. Как февраль за окном.
— Почему ты так? — прошептал он. — Почему ты ничего не сказала?
Пауза. Дыхание.
— Потому что так было нужно, — ответила она просто.
— Кому? — он сжал руку в кулак. — Мне? Тебе? Или тебе кто-то сказал уехать?
— Себе, Дим. Мне — нужно было. Я чувствовала, как ты… как это всё нас ломает. Ты уже начал ломать меня. А потом бы сломал себя.
Он сел на край постели. Без футболки, растрёпанный, татуировки чернели на загорелой коже. Казался ещё более растерянным и настоящим, чем когда-либо.
— Я не хочу ломать тебя, — глухо сказал он. — Я наоборот… Я хотел быть с тобой, понимаешь?
— Понимаю. Но хотеть и быть — не всегда одно и то же.
Она говорила спокойно. Как будто всё это давно продумано, выверено. Будто она репетировала этот разговор тысячу раз.
— Новая кураторша уже с вами? — спросила она.
— Да, — буркнул он. — Холодная тётка из агентства. Мы даже не разговариваем.
— Ну, значит, всё правильно.
— Неправильно, — с нажимом сказал он. — Правильно было бы быть с тобой, продолжать. А не сидеть тут, как идиот, без тебя.
Она вздохнула. Где-то далеко в трубке шуршали листья, как будто она вышла на улицу.
— Дим, ты не идиот. Ты — яркий, сложный, мощный. Но ты живёшь на максимуме. Ты — будто огонь.
— А ты — вода, да? — усмехнулся он.
— Нет. Я — человек, который боится сгореть. Я не такая, как ты. Я не могу жить в этом вечном безумии чувств.
— А я не могу без тебя, — сказал он. И тишина между ними снова разрослась, как плесень.
— Забудь меня, — прошептала она. — Так же, как я забуду тебя.
— Ты не забудешь, — спокойно сказал он. — Ты будешь вспоминать. Ночами. Утром, перед зеркалом. Когда услышишь моё имя где-то. Когда кто-то спросит: «А вы с Димой…?» Ты будешь помнить, Амель. Так же, как я.
— Может быть, — впервые её голос дрогнул. — Но я всё равно должна уйти. И уже ушла.
— Скажи только одно, — сказал он, откинувшись на спинку кровати, сжав телефон крепче. — Ты меня любила?
Она не ответила сразу. Он слышал, как она дышит. Слышал, как ветер касается её волос. Как она, возможно, стоит посреди улицы и смотрит куда-то в небо.
— Да, — просто ответила она. — Любила.
— И сейчас?
— Это больше не важно. Это конец. Прощай, Дим.
Ту-ту-лу-ту.
Он остался с телефоном в руке. Сердце стучало, будто пыталось выломаться из грудной клетки. И впервые за долгое время — он не знал, что делать.
Он знал, что любит её. До боли. До слёз. До злости.
Но, кажется, впервые в жизни понял: любовь — не всегда достаточно.
---
Амелия.
Всё внутри неё кричало, когда она вернулась в Москву. Кричало тихо, но пронзительно — как будто всё тело стало больным органом, натянутым нервом. Амелия рыдала. Не сразу, не в самолёте, не в аэропорту. Даже не в такси. А дома — когда закрыла за собой дверь, опустилась на пол и позволила себе больше не держаться. Рыдала, как ребёнок, будто вытаскивала из груди занозу, которая стала частью её. С болью. С надрывом. С хрипами.
В первую неделю она почти не ела. На работу вернулась быстро, уже через пару дней. Не потому что могла — потому что нужно было. Она встала на каблуки, оделась, накрасилась, улыбнулась — и пошла, как будто ничего не случилось.
Коллеги в агентстве встретили её привычно:
— О, ты уже здесь? А как ребята? Кто теперь с ними?
— Всё хорошо, — спокойно ответила Амелия, — с ними сейчас другая кураторша. У меня просто другие проекты.
Другие проекты — так она это назвала. Себя, свою боль, его глаза, своё предательство чувств, своё спасение. Всё стало частью других проектов.
Апрель тянулся, как жвачка, липкий и тяжёлый. Панические атаки приходили внезапно: то в лифте, то на улице, то в метро. Она училась дышать. Училась справляться.
Ты правильно сделала, — повторяла себе перед сном.
Ты выбрала себя.
Иногда рука тянулась к телефону. Пролистать старые фото. Прочитать его сообщения. Посмотреть, не писал ли он снова.
Он не писал. Или она их не видела — он знал, что она выключила уведомления.
И правильно, — убеждала себя. — Зачем снова это открывать?
К маю стало легче. Солнечные дни, командировки, новое мероприятие с медийными личностями, новая съёмочная команда. Амелия снова смеялась. Где-то неискренне, где-то — уже по-настоящему.
Начала пить кофе по утрам, делать йогу. Сдала на права. Даже сходила на свидание — правда, с удивлением поняла, что мужчина напротив вызывает только вежливый интерес. Не трепет. Не дрожь. Не желание касаться.
Но она не сравнивала. Больше — нет. Потому что не хотела, чтобы он жил в её мыслях.
К июню она снова чувствовала себя собой. Чуть другой — как будто обновлённой. Стало меньше боли. Почти не сжимало в груди. Не хотелось писать. Не хотелось объяснять. Она даже не плакала.
Однажды, сидя на балконе, она подумала:
Наверное, я счастлива. Или почти.
А может, просто научилась быть.
---
Дима.
Когда она ушла, тур всё ещё продолжался. И это было худшее наказание. Петь. Выступать. Шутить. Делать вид, что живой.
А он не чувствовал ничего.
Публика хлопала, фотографы ловили каждый его шаг, фанатки пытались прорваться в гримёрки — а он смотрел в пустоту. Не по-настоящему, не глазами. Изнутри.
Песни стали чужими. Каждое «люблю» в тексте било по памяти. Каждое «не отпускай» в припеве заставляло его почти сорваться. Он срывался. Часто. На звукорежиссёра. На водителя. На себя.
Что ты наделал, Дим?
Ты же знал, какой ты. Почему отпустил её так легко?
Он не мог объяснить, что чувствовал. Это не была просто тоска. Это было похоже на потерю конечности. Амелия исчезла — и с ней исчезло ощущение целостности. Он мог есть, но не чувствовал вкуса. Мог пить — и не замечал, что напился.
Он пробовал писать ей. Один раз — без слов. Просто поставил точку. Отправил. И удалил.
Второй — хотел позвонить, набрал, сидел с телефоном у уха — и отключился.
Она его забыла. Это чувствовалось.
К концу мая тур закончился. Он думал, станет легче.
Но стало только пусто. Город без неё — чужой. Студия — глухая. Вечера — мрачные. Музыка — раздражающая.
Июнь промчался, как один серый день. Он даже не запомнил, что делал.
Иногда его кто-то спрашивал:
— Ты не слышал, как там Амелька?
Он сжимался. Кивал. Отводил глаза.
Нет, не слышал. Не знаю. Может, она счастлива.
Он пытался забыть.
Правда. Честно. Пытался.
Сменил обстановку. Встретился с друзьями. Напился в клубе. Почти поцеловался с какой-то девушкой — но отшатнулся.
Это не она. Никогда не будет она.
Но с каждым днём он чувствовал — чувства уходят. Не резко. Не больно. А как будто море отступает.
Её голос — стал тише. Её глаза — размылись в памяти.
Он всё ещё любил. Да.
Но уже не боролся.