[2]. Заблудившийся мореход*
Нужно начать терять память, пусть частично и постепенно, чтобыосознать, что из нее состоит наше бытие. Жизнь вне памяти - вообще не жизнь.<...> Память - это осмысленность, разум, чувство, даже действие. Безнее мы ничто... (Мне остается лишь ждать приближения окончательной амнезии,которая сотрет всю мою жизнь - так же, как стерла она когда-то жизнь моейматери). Луис Бунюэль Этот волнующий и страшный отрывок из недавно переведенных воспоминанийБунюэля ставит фундаментальные вопросы - клинического, практического ифилософского характера. Какого рода жизнь (если это вообще можно назватьжизнью), какого рода * Опубликовав эту историю, я вместе с Элхононом Голдбергом, ученикомЛурии и редактором первого русского издания 'Нейропсихологии памяти', провелтщательное и систематическое обследование этого пациента. Доктор Голдбергсообщил о некоторых предварительных результатах на конференциях, и мынадеемся в будущем опубликовать полный отчет. Джонатан Миллер снялудивительный и волнующий фильм о пациенте с глубокой амнезией ('Узниксознания'). В сентябре 1986 года этот фильм был впервые показан вВеликобритании. А Хилари Лоусон сняла фильм о пациенте с прозопагнозией, вомногом походившем на профессора П. Такие фильмы играют важную роль, помогаявоображению: 'То, что можно содержательно показать, нельзя рассказать'.(Прим. автора) 48 мир, какого рода 'Я' сохраняются у человека, потерявшего большую частьпамяти и вместе с ней - большую часть прошлого и способности ориентироватьсяво времени? Вопросы эти тут же напоминают мне об одном пациенте, в котором онинаходят живое воплощение. Обаятельный, умный и напрочь лишенный памятиДжимми Г. поступил в наш Приют* под Нью-Йорком в начале 1975 года; всопроводительных бумагах мы обнаружили загадочную запись: 'Беспомощность,слабоумие, спутанность сознания и дезориентация'. Сам Джимми оказался приятным на вид человеком с копной вьющихся седыхволос - это был здоровый, красивый мужчина сорока девяти лет, веселый,дружелюбный и сердечный. - Привет, док! - сказал он, входя в кабинет. - Отличное утро! Кудасадиться? Добрая душа, он готов был отвечать на любые вопросы. Он сообщил мнесвое имя и фамилию, дату рождения и название городка в штате Коннектикут,где появился на свет. В живописных подробностях он описал этот городок идаже нарисовал карту, указав все дома, где жила его семья, и вспомнив номерателефонов. Потом он поведал мне о школьной жизни, о своих тогдашних друзьяхи упомянул, что особенно любил математику и другие естественные науки. Освоей службе во флоте Джимми рассказывал с настоящим жаром. Когда его,свежеиспеченного выпускника, призвали в 1943-м, ему было семнадцать. Обладаятехническим складом ума и склонностью к работе с электроникой, он быстропрошел курсы подготовки в Техасе и оказался помощником радиста на подводнойлодке. Он помнил названия всех лодок, на которых служил, их походы, базы,имена других матросов... Он все еще свободно владел азбукой Морзе и могпечатать вслепую. * Здесь и далее автор называет Приютом католическое благотворительноезаведение для престарелых недалеко от Нью-Йорка, где он долгое время работалв качестве консультирующего невропатолога. 49 Это была полная, насыщенная жизнь, запечатлевшаяся в его памяти ярко,во всех деталях, с глубоким и теплым чувством. Однако дальше определенногомомента воспоминания Джимми не шли. Он живо помнил военное время и службу,потом конец войны и свои мысли о будущем. Полюбив море, он всерьезподумывал, не остаться ли во флоте. С другой стороны, как раз тогда принялизакон о демобилизованных, и с причитающимися по нему деньгами разумнее,возможно, было идти в колледж. Его старший брат уже учился на бухгалтера ибыл обручен с 'настоящей красоткой' из Орегона. Вспоминая и заново проживая молодость, Джимми воодушевлялся. Казалось,он говорил не о прошлом, а о настоящем, и меня поразил скачок в глагольныхвременах, когда от рассказов о школе он перешел к историям о морской службе.С прошедшего времени он перескочил на настоящее - причем, как мнепоказалось, не на формальное или художественное время воспоминаний, а нареальное настоящее время текущих переживаний. Внезапно меня охватило невероятное подозрение. - Какой сейчас год, мистер Г.? - спросил я, скрывая замешательство занебрежным тоном. - Ясное дело, сорок пятый. А что? - ответил он и продолжил: - Мыпобедили в войне, Рузвельт умер, Трумэн в президентах. Славные времена наподходе. - А вам, Джимми, - сколько, стало быть, вам лет? Он поколебалсясекунду, словно подсчитывая. - Вроде девятнадцать. В будущем году будет двадцать. Я поглядел на сидевшего передо мной седого мужчину, и у меня возниклоискушение, которого я до сих пор не могу себе простить. Сделанное мной былобы верхом жестокости, будь у Джимми хоть малейший шанс это запомнить. - Вот, - я протянул ему зеркало. - Взгляните и скажите, что вы видите.Кто на вас оттуда смотрит, девятнадцатилетний юноша? Он вдруг посерел и изо всех сил вцепился в подлокотники кресла. 50 - Господи, что происходит? Что со мной? - в панике суетился он. - Этосон, кошмар? Я сошел с ума? Это шутка? - Джимми, Джимми, успокойтесь, - пытался я поправить дело. - Вышлаошибка. Не волнуйтесь. Идите сюда! - Я подвел его к окну. - Смотрите, какойпрекрасный день. Вон ребята играют в бейсбол. Краска снова заиграла у него на лице, он улыбнулся, и я тихо вышел изкомнаты, унося с собой зловещее зеркало. Пару минут спустя я вернулся. Джимми все еще стоял у окна, судовольствием разглядывая играющих. Он встретил меня радостной улыбкой. - Привет, док! - сказал он. - Отличное утро. Хотите поговорить со мной?Куда садиться? - На его открытом, искреннем лице не было и тени узнавания. - А мы с вами нигде не встречались? - спросил я как бы мимоходом. - Да вроде нет. Экая бородища! Док, уж вас-то я бы не забыл! - А почему, собственно, вы меня доком называете? - Так вы же доктор, разве нет? - Но вы меня никогда раньше не видели - откуда же вы знаете, кто я? - А вы говорите как доктор. Ну и чувствуется. - Что ж, угадали. Я доктор. Работаю тут невропатологом. - Невропатологом? А что, у меня с нервами не в порядке? И вы сказали'тут' - где тут? Что это за место? - Да я и сам как раз хотел спросить: как вам кажется, где вы? - Здесь койки, и больные повсюду. С виду больница. Но, черт возьми, чтож я делаю в больнице с этими старикашками? Самочувствие у меня хорошее -здоров как бык. Может, я работаю здесь... Но кем? Не-ет, вы головой качаете,по глазам вижу - не то... А если нет, значит, меня сюда положили... Так япациент? Болен, но об этом не знаю? А, док? С ума сойти! Что-то мне не посебе... Может, это все розыгрыш? - И вы не знаете, в чем дело? Серьезно? Но ведь это же вы рассказалимне о детстве, о том, как росли в Кон- 51 нектикуте, служили на подлодке радистом? И что ваш брат помолвлен сдевушкой из Орегона? - Все верно. Только ничего я вам не рассказывал, мы в жизни никогда невстречались. Вы, должно быть, все про меня в истории болезни прочли. - Ладно, - сказал я. - Есть такой анекдот: человек приходит к врачу ижалуется на провалы в памяти. Врач задает ему несколько вопросов, а потомговорит: 'Ну а теперь расскажите о провалах'. А тот в ответ: 'О какихпровалах?' - Вот, значит, где собака зарыта, - засмеялся Джимми. - Я что-то такоеподозревал. Иногда и в самом деле, случается, забуду - если было недавно. Новсе прошлое помню ясно. - Позвольте, мы вас обследуем, проведем несколько тестов. - Бога ради, - ответил он добродушно. - Делайте все, что нужно. Тесты на проверку умственного развития выявили отличные способности.Джимми оказался сообразительным, наблюдательным, логично рассуждающимчеловеком. Ему не составляло труда решать сложные задачи и головоломки, нотолько если удавалось справиться быстро. Когда же требовалось болеепродолжительное время, он забывал, что делает. В крестики-нолики и в шашкиДжимми играл стремительно и ловко: хитро атакуя, он легко меня обыгрывал. Авот в шахматах он завис - партия разворачивалась слишком медленно. Занявшись непосредственно его памятью, я обнаружил поразительный иредкий случай систематической утраты воспоминаний о недавних событиях. Втечение нескольких секунд он забывал все услышанное и увиденное. Как-то разя положил на стол свои часы, галстук и очки и попросил его запомнить этипредметы. Потом закрыл их и, поболтав с ним около минуты, спросил, что яспрятал. Он ничего не вспомнил - даже моей просьбы. Я повторил тест, на этотраз попросив его записать названия предметов. Джимми опять все забыл, акогда я показал ему листок с записью, с изумлением сказал, что не помнит,чтобы хоть что-то 52 записывал. При этом он признал свой почерк и тут же почувствовал слабоеэхо того момента, когда делал запись. Время от времени у него сохранялись смутные воспоминания, неясныйотзвук событий, чувство чего-то знакомого. Через пять минут после партии вкрестики-нолики он вспомнил, что какой-то доктор играл с ним в эту игру'некоторое время назад', - правда, он не знал, измерялось ли 'некотороевремя' минутами или месяцами. Мое замечание, что этот доктор был я, егопозабавило. Сопровождаемое легким интересом безразличие было для него вообщевесьма характерно, но не менее характерны были и глубокие раздумья,вызванные дезориентацией и отсутствием привязки ко времени. Когда, спрятавкалендарь, я спрашивал Джимми, какое сейчас время года, он принимался искатьвокруг какую-нибудь подсказку и в конце концов определял на глаз, посмотревв окно. Не то чтобы его память вообще отказывалась регистрировать события, -просто появлявшиеся там следы-воспоминания были крайне неустойчивы и обычностирались в ближайшую минуту, особенно если что-то другое привлекало еговнимание. При этом все его умственные способности и восприятие сохранялись ипо силе намного превосходили память. Познания Джимми в научных областях соответствовали уровню смышленоговыпускника школы со склонностью к математике и естественным наукам. Онпрекрасно справлялся с арифметическими и алгебраическими вычислениями, нотолько если их можно было проделать мгновенно. Расчеты же, требовавшиенескольких шагов и более длительного времени, приводили к тому, что онзабывал, на какой стадии находится, - а потом и саму задачу. Он зналхимические элементы и их сравнительные характеристики. По моей просьбе ондаже воспроизвел периодическую таблицу, но не включил туда трансурановыеэлементы. - Это полная таблица? - спросил я, когда он закончил. - Так точно. Вроде самый последний вариант. - А после урана никаких элементов больше не знаете? - Шутник вы, док! Элементов всего девяносто два, и уран последний. 53 Я полистал лежавший на столе журнал 'National Geographic'. - Перечислите-ка мне планеты, - попросил я, - и расскажите о них. Он без запинки выдал мне все планеты - их названия, историю открытия,расстояние от Солнца, расчетную массу, характерные особенности, тяготение. - А это что такое? - спросил я, показывая ему фотографию из журнала. - Это Луна, - ответил он. - Нет, это не Луна, - сказал я. - Это фотография Земли, сделанная сЛуны. - Док, опять шутите! Для этого там должен быть кто-то с камерой. - Само собой. - Черт, да как же это возможно! Если только передо мной сидел не гениальный актер, не жулик,изображавший отсутствующие чувства, то все это неопровержимо доказывало, чтоон существовал в прошлом. Его слова, его эмоции, его невинные восторги имучительные попытки справиться с увиденным - все это были реакции способногомолодого человека сороковых годов, лицом к лицу столкнувшегося с будущим,которое для него еще не настало и было почти невообразимо. 'Более, чемчто-либо другое, - записывал я, - это убеждает, что где-то году в 1945-м унего действительно произошел обрыв... Все показанное и рассказанное привелоего в точно такое же замешательство, какое почувствовал бы любой нормальныйюноша в эпоху до запуска первых спутников'. Я нашел в журнале еще одну фотографию и показал ему. - Авианосец, - тут же определил он. - Новейшей конструкции. В жизнитаких не видал. - А как называется? - спросил я. Он бросил взгляд на фотографию и озадаченно воскликнул: - 'Нимиц'! - Что-то не так? - Черта лысого! - заявил он горячо. - Я все их названия знаю, иникакого 'Нимица' нет. Есть, конечно, 54 адмирал Нимиц, но я не слышал, чтобы его именем называли авианосец. И он в сердцах отбросил журнал. Видно было, что Джимми начинал уставать. Под давлением противоречий истранностей, под гнетом тех пугающих и неотвратимых выводов, которые из нихвытекали, он раздражался и нервничал. Недавно я уже ненароком подтолкнул егок панике и теперь чувствовал, что беседу пора заканчивать. Мы снова подошлик окну, еще раз взглянули на залитую солнцем бейсбольную площадку, и, покаон смотрел вниз, лицо его незаметно расслабилось. Он забыл и 'Нимиц', ифотографию с Луны, и все остальные ужасные подробности; игра за окномполностью поглотила его внимание. Вскоре из столовой ниже этажом началподниматься аппетитный запах, - он облизнулся, воскликнул 'Обед!' и сулыбкой вышел из комнаты. Джимми вышел, а я остался - волнение душило меня. Я думал о его жизни,блуждающей, затерянной, растворяющейся во времени. Какая печальная,абсурдная и загадочная судьба! 'Этот человек, - говорится в моих записях, - заключен внутриединственного момента бытия; со всех сторон его окружает, как ров, некаялакуна забвения... Он являет собой существо без прошлого (и без будущего),увязшее в бесконечно изменчивом, бессмысленном моменте'. И дальше, болеепрозаически: 'Остальная часть неврологического обследования без отклонений.Впечатление: скорее всего синдром Корсакова, результат патологии мамиллярныхтел, вызванной хроническим употреблением алкоголя'. Мои записи о Джиммипредставляют собой странную смесь тщательно организованных наблюдений сневольными размышлениями о том, что же произошло с этим несчастным - кто он,что он и где, и можно ли в его случае вообще говорить о жизни, учитываястоль полную потерю памяти и чувства связности бытия. И тогда, и позже, отвлекаясь от научных вопросов и методов, я думал о'погибшей душе' и о том, как создать для Джимми хоть какую-то связь среальностью, хоть ка- 55 кую-то основу, - ведь я столкнулся с человеком, изъятым из настоящего иукорененным только в далеком прошлом. Требовалось установить с ним контакт -но как мог он вступить в контакт с чем бы то ни было, и как могли мы ему вэтом помочь? Что есть жизнь без связующих звеньев? 'Берусь утверждать, -пишет философ Юм, - что [мы] есть не что иное, как связка или пучокразличных восприятий, следующих друг за другом с непостижимой быстротой инаходящихся в постоянном течении, в постоянном движении'*. Джимми был вбуквальном смысле сведен к такому бытию, и я невольно думал о том, чтопочувствовал бы Юм, узнав в нем живое воплощение своей философской химеры,трагическое вырождение личности в поток элементарных, разрозненныхвпечатлений. Возможно, рассуждал я, мне удастся найти совет в медицинскойлитературе. По разным причинам литература эта оказалась в основном русской.Она начиналась с первой диссертации С. С. Корсакова (Москва, 1887),посвященной случаям подобной потери памяти (они до сих пор называютсякорсаковским синдромом), и заканчивалась книгой Лурии 'Нейропсихологияпамяти', появившейся в английском переводе всего через год после моегознакомства с Джимми. В 1887 году Корсаков писал: Когда эта форма (алкогольного паралича) наиболее характерно выражена,то можно заметить, что почти исключительно расстроена память недавнего;впечатления недавнего времени как будто исчезают через самое короткое время,тогда как впечатления давнишние вспоминаются довольно порядочно; при этомсообразительность, остроумие, находчивость больного остаются в значительнойстепени**. * См. Юм Д. 'Трактат о человеческой природе'. // Юм Д. Соч. в 2 т. Т.1. М.: Мысль, 1993. С. 307. ** Корсаков С. С. 'Расстройство психической деятельности приалкогольном параличе и отношение его к расстройству психической сферы примножественных невритах неалкогольного происхождения'. Цит. по: Корсаков С.С. Избранные произведения. М.: Государственное издательство медицинскойлитературы, 1954. С. 274. 56 К блестящим, но скупым наблюдениям Корсакова добавился с тех пор почтивек исследований. Самые ценные и глубокие из них были проделаны А. Р.Лурией. В описаниях Лурии наука становится поэзией - и таким образомобнажает всю трагедию заблудившейся во времени души. 'У подобных пациентоввсегда можно наблюдать тяжелые нарушения организации впечатлений и ихвременной последовательности, - пишет он. - В результате они теряютцельность восприятия времени и начинают жить в мире прерывных, изолированныхэпизодов'. Далее Лурия замечает, что расстройства системы впечатлений могутраспространяться в прошлое, 'в самых тяжелых случаях - вплоть доотносительно удаленных событий'. Следует заметить, что у большинства пациентов Лурии наблюдалисьобширные опухоли головного мозга, которые вначале приводили к сходным ссиндромом Корсакова эффектам, но позже прогрессировали, часто со смертельнымисходом. Именно поэтому в описанных случаях длительного медицинскогонаблюдения не проводилось. В книге Лурии нет ни одного примера 'простого'синдрома Корсакова, в основе которого лежит вызванное алкоголизмомсамокупирующееся разрушение нейронов в крайне малых по размеру, ноисключительно важных по функции мамиллярных телах, при котором все другиеотделы мозга остаются в полной сохранности (этот процесс впервые описал самКорсаков). К резкому обрыву памяти Джимми в 1945 году - к отчетливому пункту, кточной дате - я поначалу отнесся с сомнением, даже с подозрением. Такаячеткая временная граница подразумевала скрытый символический смысл. В однойиз более поздних заметок я писал: Налицо обширный пробел. Мы не знаем ни того, что произошло тогда, нитого, что случилось после... Нужно заполнить эти пропущенные годы - узнать убрата, во флоте, в госпиталях... Не исключено, что во время войны он перенесобширную травму, глубокую черепно-мозговую или эмоцио- 57 нальную травму в ходе боевых действий, что по сей день влияет на все сним происходящее... Возможно, война оказалась пиком его жизни, временем,когда он в последний раз был по-настоящему жив. Не является ли все егосуществование с тех пор одним бесконечным закатом?* Мы провели разнообразные обследования (энцефалограммы, разные видысканирования), но не обнаружили никаких следов обширных повреждений мозга(атрофию микроскопических мамиллярных тел выявить при таком обследованииневозможно). С флота пришло сообщение о том, что Джимми служил до 1965 годаи в течение всего этого времени оставался полностью пригодным. Затем мы обнаружили краткий и безнадежный отчет из госпиталя Белвью,датированный 1971 годом. Там, среди прочего, отмечались 'полнаядезориентация... и органический синдром мозга в поздней стадии, вызванныйупотреблением алкоголя' (в это же время у него развился цирроз печени). ИзБелвью Джимми перевели в гнусную дыру в Вилледже**, так называемый 'домпрестарелых', откуда, обовшивевшего и голодного, наш Приют вызволил его в1975 году. Нашелся и его брат, тот самый, что учился на бухгалтера и был обручен сдевушкой из Орегона. Он давно женился на ней, стал отцом и дедом и ужетридцать лет как * В своей замечательной летописи 'Благая война' Стад Теркел приводитбесчисленные рассказы мужчин и женщин (прежде всего солдат), ощущавшихвторую мировую войну как самое реальное и значительное время своей жизни, посравнению с которым все позднейшие события казались им бледными ибессмысленными. Эти люди склонны постоянно возвращаться к войне и зановопереживать ее сражения, фронтовое братство, интенсивность жизни и моральнуюясность. Однако такой возврат к прошлому и относительное безразличие кнастоящему - заторможенность чувств и памяти - совершенно не похожи наорганическую амнезию Джимми. Недавно у меня была возможность обсудить это сТеркелом, и он сказал так: 'Я встречал тысячи людей, говоривших, что с 45-гогода они лишь 'отсчитывали время', но не видел ни одного человека, у кого бывремя остановилось, как это случилось у вашего амнезика Джимми'. (Прим.автора) ** Гринвич Вилледж, район Нью-Йорка. 58 занимался бухгалтерией. И вот от этого брата, от которого мы надеялисьполучить море информации, пришло вежливое, но сухое и скудное письмо. Читаяего (главным образом между строк), мы поняли, что с 1943 года братьявиделись редко, и пути их разошлись - отчасти из-за отдаленности местжительства и несходства занятий, отчасти из-за большой (хотя и не решающей)разницы в характерах. Мы узнали, что Джимми 'так и не остепенился', остался'шалопаем' и всегда готов был 'заложить за воротник'. Служба во флоте,считал брат, давала ему жизненную основу, и проблемы начались сразу послетого, как в 1965 году он списался на берег. Сорвавшись с привычного якоря,Джимми перестал работать, 'совсем расклеился' и начал пить. В середине иособенно в конце шестидесятых у него уже наблюдалось некоторое ухудшениепамяти, сходное по типу с синдромом Корсакова, однако не такое тяжелое,чтобы он не мог 'совладать' с ним в обычной своей залихватской манере. Но в1970-м он по-настоящему запил. Где-то под Рождество того же года, сообщал брат, у Джимми вдругокончательно 'съехала крыша', и он впал в горячечно-возбужденное иодновременно потерянное состояние. Именно в это время его и забрали вБелвью. Через месяц горячка и смятение прошли, но остались глубокие истранные провалы в памяти - на медицинском жаргоне 'дефициты'. Примерно вэто время брат навестил его (они не виделись двадцать лет) и ужаснулся -Джимми не просто не узнал его, но еще и заявил: 'Шутки в сторонуВы мне повозрасту в отцы годитесь. А брат мой - еще молодой человек, он сейчас набухгалтера учится'. Все это меня уже совсем озадачило: отчего Джимми не помнил, чтопроисходило с ним позже во флоте? Почему он не мог восстановить иупорядочить свои воспоминания вплоть до 1970 года? К тому моменту я еще незнал, что у таких пациентов возможна ретроградная амнезия (см.постскриптум). 'Все сильнее подозреваю, - писал я тогда, - нет ли тутэлемента истерической амне- 59 зии или фуги* - не скрывается ли Джимми таким образом от чего-тослишком ужасного и невыносимого для памяти?' В результате я направил его кнашему психиатру и получил от нее полный и подробный отчет. Она провелаобследование, включавшее тест с использованием амитала натрия, призванныйвысвободить все подавленные воспоминания. Кроме того, она попыталасьподвергнуть Джимми гипнозу, рассчитывая добраться до глубоких слоев памяти,- такой подход обычно хорошо помогает в случаях истерической амнезии. Но иэто не удалось, причем не из-за сопротивления гипнозу, а из-за глубокойамнезии, в результате которой пациент упускал нить внушения. (М. Гомонофф,работавший в отделении амнезии бостонского госпиталя для ветеранов,рассказал мне, что уже сталкивался с подобными случаями; он считал, чтотакие реакции решительно отличают корсаковский синдром от случаевистерической амнезии). 'У меня нет ни интуитивного ощущения, ни каких бы то ни былосвидетельств, - писала в отчете наш психиатр, - что мы имеем дело сдефицитами истерической или симуляционной природы. У Джимми нет ни средств,ни мотивов притворяться. Нарушения его памяти - органического происхождения;они постоянны и необратимы; неясно только, почему они распространяются такдалеко в прошлое'. Она считала, что он 'не проявляет никакой отчетливойозабоченности или тревоги и не представляет никаких проблем в обращении', и,следовательно, не видела, чем в данном случае могла бы помочь. Она ненаходила в отношении Джимми ни одной возможной психологической лазейки, ниединого терапевтического рычага. Убедившись, что мы и в самом деле столкнулись с чистым синдромомКорсакова, не осложненным никакими дополнительными органическими илиэмоциональными факторами, я написал Лурии и попросил совета. В ответном * Психогенная фуга характеризуется внезапным, неожиданным уходомчеловека из дому или с работы, утратой истинной идентичности и появлениемновой самоидентификации. Возможны дезориентация и замешательство споследующей частичной или полной потерей памяти. 60 письме он рассказал о своей пациентке по фамилии Бел.*, у которойболезнь уничтожила память на десять лет назад. Лурия считал, чторетроградная амнезия вполне могла распространяться в прошлое и дальше, нанесколько десятилетий, практически на всю жизнь. (Бунюэль пишет обокончательной амнезии, которая может стереть целую жизнь). Однако амнезияДжимми стерла его жизнь лишь до 1945 года, а затем по какой-то причинеостановилась. Иногда он вспоминал гораздо более поздние события, но в этихслучаях воспоминания его были фрагментарны и никак не привязаны ко времени.Увидев однажды в заголовке газетной статьи слово 'спутник', он небрежнозаметил, что участвовал в работах по сопровождению спутников, когда служилна корабле 'Чезапик Бэй'. Этот обрывок воспоминаний мог относиться только кначалу или к середине шестидесятых. Но в целом обрыв его памяти следовалодатировать серединой или концом сороковых. Все позднейшее сохранялось лишь ввиде разрозненных фрагментов. Так было тогда, в 1975-м, так все остается исейчас, девять лет спустя. Что же можно и нужно было сделать? 'В этом случае, - писал мне Лурия, -нельзя дать никаких твердых рекомендаций. Делайте то, что подсказывает Вашаизобретательность и Ваше сердце. Восстановить память Джимми надежды почтинет, но человек состоит не только из памяти. У него есть еще чувства, воля,восприимчивость, мораль - все то, чем нейропсихология не занимается. Иименно здесь, вне рамок безличной психологии, можно найти способ достучатьсядо него и помочь. Обстоятельства Вашей работы особенно способствуют этому. УВас есть Приют, отдельный маленький мир, не похожий на клиники и другиемедицинские учреждения, где приходится работать мне. С точки зрениянейропсихологии сделать почти ничего нельзя, но в области человека ичеловеческого, возможно, удастся многое'. * См.: Лурия А. Р. Нейропсихология памяти. Т. 2. М.: Педагогика, 1976.С. 59-66. 61 Лурия упомянул также о пациенте по фамилии Кур., особым образомвоспринимавшем свою болезнь. Безнадежность смешивалась у него со страннымсамообладанием. 'На настоящее у меня нет никакой памяти, - говорил он. - Яне знаю, что я только что сделал, откуда я пришел... Прошлое я могу хорошоприпоминать, а на настоящее у меня, собственно, нет никакой памяти'. Когдаего спрашивали, встречался ли он уже с проводившими обследование врачами, онотвечал: 'Не могу сказать да или нет, ни утверждать, ни отрицать, что мы свами виделись'*. Именно это происходило время от времени с Джимми. Понескольку месяцев проводя в госпиталях и больницах, Кур. обживал их, - точнотак же и Джимми после нескольких месяцев в Приюте стал постепенно привыкать:научился находить дорогу, запомнил, где столовая, его собственная комната,лестницы, лифты. Он даже начал смутно узнавать некоторых работниковперсонала, хотя все время путал их с людьми из прошлого. К примеру, онполюбил одну из сестер и мгновенно узнавал ее голос и звук шагов. При этомон всегда настаивал, что они вместе учились в школе, и его изумляло, когда яговорил ей 'сестра'. - Черт возьми, - восклицал он, - чего не бывает! Ни за что бы неподумал, что ты, сестрица, в Бога уверуешь!" Попав в Приют в начале 1975года, Джимми за девять лет так и не научился никого твердо узнавать.Единственный человек, с которым он действительно накоротке, это его брат,который часто приезжает к нему из Орегона. Встречи их исполненынеподдельного чувства и глубоко всех трогают. Только в эти минуты Джиммипо-настоящему переживает. Он любит брата и узнает его, но не может понять,отчего тот выглядит таким пожилым. 'Надо же, как некоторые быстро стареют',- жалуется он. На самом же деле брат его из тех, кто с годами почти неменяется, и выглядит он гораздо моложе своих лет. Между братьями * Лурия А. Р. Нейропсихология памяти. Т. 2. М.: Педагогика, 1976. С.110-111. ** Речь идет о католических сестрах-монахинях, работавших в Приюте. 62 возникает подлинное общение, и для Джимми это единственная нить,связывающая прошлое с настоящим, - но даже это общение не дает ему ощущениянепрерывности времени и вытекающих одно из другого событий. Эти встречи - покрайней мере, для брата и всех окружающих - только подтверждают, что Джимми,словно живое ископаемое, и по сей день существует в прошлом. С самого начала все мы серьезно надеялись ему помочь. Он был настолькоприятен в общении и дружелюбен, так умен и сообразителен, что трудно былоповерить, что его уже не вернешь. Выяснилось, однако, что никто из насникогда раньше не сталкивался со столь сильной амнезией. Мы даже представитьсебе не могли такой зияющей пропасти - такой глубокой бездны беспамятства,что в нее без следа могут кануть все переживания, все события - целый мир. Впервые столкнувшись с Джимми, я предложил ему вести дневник, куда онмог бы ежедневно записывать все случившееся, а также свои мысли ивоспоминания. Этот проект провалился - сперва оттого, что дневник постояннотерялся, так что в конце концов пришлось его к Джимми привязывать, а затемиз-за того, что автор дневника, хоть и заносил туда прилежно все, что мог,не узнавал предыдущих записей. Признав свой почерк и стиль, он неизменнопоражался, что вообще что-то записывал накануне. Но даже искреннее изумление по большому счету оставляло егоравнодушным, ибо мы имели дело с человеком, для которого 'накануне' ничегоне значило. Записи его были хаотичны и бессвязны и не могли дать емуникакого ощущения времени и непрерывности. Вдобавок они были банальны ('яйцана завтрак', 'футбол по телевизору') и никогда не обращались к болееглубоким вещам. А имелись ли вообще глубины в беспамятстве этого человека? Сохранилисьли в его сознании хоть какие-то островки настоящего чувства и мысли - или жеоно полностью свелось к юмовской бессмыслице, к простой череде разрозненныхвпечатлений и событий? 63 Джимми догадывался и не догадывался о случившейся с ним трагедии, обутрате себя. (Потеряв ногу или глаз, человек знает об этом; потерявличность, знать об этом невозможно, поскольку некому осознать потерю).Именно поэтому все расспросы на рациональном, сознательном уровне былибесполезны. В самом начале Джимми выразил изумление, что, чувствуя себя вполнездоровым, находится среди больных. Но помимо ощущения здоровья - что вообщеон чувствовал? Это был человек замечательно крепкого сложения; его отличалиживотная сила и энергия, но вместе с тем странная инертность, пассивность и,как отмечали все, безразличие. Казалось, в нем чего-то не хватает, хотя самон если и осознавал это, то все с тем же странным безразличием. Однажды язадал Джимми вопрос не о прошлом и памяти, а о самом простом и элементарномощущении: - Как вы себя чувствуете? - Как чувствую? - переспросил он, почесав в затылке. - Не то чтобыплохо - но и не так уж хорошо. Кажется, я вообще никак себя не чувствую. - Тоска? - продолжал я спрашивать. - Да не особо... - Веселье, радость? - Тоже не особо. Я колебался, опасаясь зайти слишком далеко и наткнуться на скрытое,невыносимое отчаяние. - Радуетесь не особо, - повторил я нерешительно. - А хоть какие-нибудьчувства испытываете? - Да вроде никаких. - Но ощущение жизни, по крайней мере, имеется? - Ощущение жизни? Тоже не очень. Я давно уже не чувствую, что живу. На его лице отразилось бесконечное уныние и покорность судьбе. Как-то я заметил, что Джимми с удовольствием играет в настольные игры иголоволомки. Они удерживали его внимание и, пусть ненадолго, давали емуощущение соревнования и связи с другими людьми. Он явно 64 нуждался в этом: никогда не жалуясь на одиночество, он выглядел ужасноодиноким, ни разу не посетовав на тоску, казалось, всегда тосковал. Помня обэтом, я порекомендовал записать его в наши программы активного отдыха.Результат оказался несколько лучше, чем с дневником. Джимми на какое-товремя увлекся играми, но скоро остыл: решив все головоломки и не обнаруживдостойных соперников для настольных игр, он снова угас. Беспокойство ираздражительность взяли свое, и он опять бесцельно слонялся по коридорам,испытывая теперь еще и чувство унижения: игры и головоломки годились длядетей, этими глупыми уловками его не проведешь. Видно было, что емучрезвычайно хотелось хоть что-то делать: он стремился к действию, к бытию, кчувству - и не мог дотянуться. Он нуждался в смысле и цели - в том, чтоФрейд называет Трудом и Любовью. А не поручить ли ему какое-нибудь несложное дело? - думали мы. Ведь, пословам брата, Джимми 'совсем расклеился', когда в 1965 году пересталработать. У него были два ярко выраженных таланта - он знал азбуку Морзе имог печатать вслепую. Мы, конечно, могли придумать, зачем нам нужен радист,но гораздо легче было занять Джимми в качестве машинистки. Требовалосьтолько восстановить его навыки, и он мог взяться за дело. Это оказалосьнетрудно, и вскоре Джимми уже вовсю стучал на машинке - печатать медленно онвообще не мог. Наконец-то он делал что-то реальное, нашел применение своимспособностям! И все же он всего лишь бил по клавишам - в этом не было нихарактера, ни глубины. Вдобавок он печатал совершенно механически, непонимая содержания и не удерживая мысли; короткие предложения бежали из-подего пальцев стремительной бессмысленной чередой. Самый вид его непроизвольно наводил на мысли о духовной инвалидности, обезвозвратно погибшей душе. Возможно ли, чтобы болезнь полностью'обездушила' человека? - Как вы считаете, есть у Джимми душа? - спросил я однажды нашихсестер-монахинь. 65 Они рассердились на мой вопрос, но поняли, почему я его задаю. - Понаблюдайте за ним в нашей церкви, - сказали они мне, - и тогда ужсудите. Я последовал их совету, и увиденное глубоко взволновало меня. Яразглядел в Джимми глубину и внимание, к которым до сих пор считал егонеспособным. На моих глазах он опустился на колени, принял святые дары, и уменя не возникло ни малейшего сомнения в полноте и подлинности причастия, всовершенном согласии его духа с духом мессы. Он причащался тихо и истово, вблагодатном спокойствии и глубокой сосредоточенности, полностью поглощенныйи захваченный чувством. В тот момент не было и не могло быть никакогобеспамятства, никакого синдрома Корсакова, - Джимми вышел из-под властииспорченного физиологического механизма, избавился от бессмысленных сигналови полустертых следов памяти и всем своим существом отдался действию, вкотором чувство и смысл сливались в цельном, органическом и неразрывномединстве. Я видел, что Джимми нашел себя и установил связь с реальностью вполноте духовного внимания и акта веры. Наши сестры не ошибались - здесь онобретал душу. Прав был и Лурия, чьи слова вспомнились мне в тот момент:'Человек состоит не только из памяти. У него есть чувства, воля,восприимчивость, мораль... И именно здесь <...> можно найти способдостучаться до него и помочь'. Память, интеллект и сознание сами по себе немогли восстановить личность Джимми, и дело решали нравственнаязаинтересованность и действие. Нужно заметить, что понятие 'нравственного' не вполне точно отражаетсущество дела. Не меньшую роль играли тут эстетическое и драматическое.Наблюдая за Джимми в церкви, я осознал, что существуют особые области, гдепросыпается человеческая душа и где в благодатном покое она соединяется смиром. Те же глубины внимания и сосредоточенности обнаружил я и позже,наблюдая, как Джимми слушает музыку и воспринимает театр. Он без 66 труда следовал за музыкальной темой или сюжетом простой драмы, и это нетак уж удивительно, поскольку каждый художественный момент произведениянеразрывно связан по смыслу и структуре со всеми остальными. Расскажу еще, что Джимми любил садовничать и взял на себя некоторыеработы в нашем саду. Сначала он всякий раз приветствовал сад как незнакомца,но потом так привык к нему, что ни разу не заблудился и знал его лучше, чемвнутреннее устройство Приюта. Мне кажется, его вел по нашему саду образдавних любимых садов родного Коннектикута. Безвозвратно потерянный в пространственном - 'экстенциональном' -времени, Джимми свободно ориентировался в 'интенциональном' времени, окотором писал Бергсон*. Неуловимые, ускользающие формальные структурыдлительности он гораздо надежнее запоминал и контролировал, когда онивоплощались в художественном действии и воле. Расчет, головоломка илинастольная игра давали пищу его интеллекту и в этом качестве могли удержатьего внимание на короткое время, но, покончив с ними, он опять распадался начасти, проваливался в бездну амнезии. В созерцании же природы илипроизведения искусства, в восприятии музыки, в молитве, в литургии духовныеи эмоциональные переживания полностью поглощали его внимание, и этосостояние исчезало не сразу, оставляя после себя столь редкие для негоумиротворение и задумчивость. Я знаю Джимми уже девять лет, и с точки зрения нейропсихологии онсовершенно не изменился. До сих пор он страдает от тяжелейшего синдромаКорсакова, не может удержать в памяти изолированные эпизоды больше чем нанесколько секунд, и жизнь его полностью стерта амнезией вплоть до 1945 года.Но в духовном отношении он порой полностью преображается, и перед намипредстает не раздраженный, нетерпеливый и тоскующий пациент, а воис- * Анри Бергсон (1859-1941) - французский философ, среди прочего,исследовавший субъективное переживание времени. 67 тину человек Кьеркегора, глубоко чувствующий красоту и высшую природумира и способный воспринимать его эмоционально, эстетически, нравственно ирелигиозно. Впервые встретившись с Джимми, я заподозрил, что болезнь свела его ксостоянию юмовской пены, бессмысленной зыби на поверхности жизни. Мнеказалось, что у него нет шансов превозмочь бессвязность и хаос этойэкзистенциальной катастрофы. Эмпирическая наука вообще считает, что такоепреодоление невозможно, но эмпиризм совершенно не учитывает наличия души, невидит, из чего и как возникает внутреннее бытие личности. Случай Джиммиможет преподать нам не только клинический, но и философский урок: вопрекисиндрому Корсакова и слабоумию, вопреки любым другим подобным катастрофам,как бы глубок и безнадежен ни был органический ущерб, искусство, причастие,дух могут возродить личность.