В лесном краю

У женских губ такое мягкое, такое ласковое тепло, что не забыть, если хоть раз отведал. Разливается по телу, по мыслям и обволакивает, заполняет до отказа, и кажется, что и быть такого не может, по взаимности-то...

Взаимность была Виктору непривычна. Желанна до жжения в глазах, но при этом немыслима, сродни чуду какому-то, глупой, несбыточной мечте. Одна лишь Ивон умела так целовать когда-то, одна она, и потому не поверилось теперь, что в чуткий нос не ударил смрад отвращения.

Девица не брезговала, не обдавала его омерзением. Возмущением разве только, но его уж Виктор мог и понять, и простить ей — он прекрасно понимал всю степень своего хамства в глазах этой знакомой незнакомки.

Однако же не было в ней презрения, не было! Испуг был от неожиданности, негодование от бессовестности его поступка, досада на саму себя, что позволила столь неучтиво с собой обращаться — да, но не презрение. Наоборот, вновь до конца не веря чуткому носу (хоть тот до сих пор его ни разу не подводил), Виктор ощутил несильный, но такой знакомый аромат, тот самый, по которому чуть не до воя скучал все последние пять лет после смерти Ивон — запах ответного интереса, запах робкого, но явственного желания.

— От-пусти м-меня! Саб-блезубый, или я... — девчонка, опомнившись, стала вырываться, и Крид решил ослабить хватку.

— Или что, Повелительница Ос? Опять друзей своих полосатых на меня натравишь?

Нельзя сказать, чтоб Виктор совсем не боялся во второй раз получить от злых насекомых трёпку, но и не съязвить не мог.

— Тебя... тебя никто не учил, что нельзя вот так брать и накидываться? Кто тебя воспитывал? — чертовка, злясь и смущаясь, упиралась ладонями ему в грудь. — А мыться, в порядок себя приводить ты не пробовал, прежде чем лезть целоваться?

«Ну надо же, какая цаца!» — про себя усмехнулся Вик, только вслух, чуть отступив, сказал совсем другое:

— Так мне уйти, что ли?

Вздорная девка вскинулась, взъерепенилась и уж раскрыла было рот, наверное, чтобы прогнать наглого незваного гостя, но вдруг вся как-то охолонулась, посерьёзнела и помотала головой.

— Нет, не уходи. Скажи: откуда ты меня знаешь? Кто я такая?

Если честно, то Вик не ожидал от неё этих вопросов. Он ведь и сам-то сюда пришёл, чтоб спросить о чём-то подобном. Но, так толком и не сообразив, не нашёл ничего лучше, чем сказать девчонке правду, только не о ней.

— Тебя Ивон звали, — прошептал он, отчего-то и сам поверив в собственную полувыдумку, — и ты... была со мной. Я тебя когда-то от насильника спас.

***

— Ивон?

Игрейн, всё ещё немного злая и смущённая, повторила это имя и ощутила вдруг, что звуки его словно отзываются в памяти. Неясным чем-то, туманным, но отзываются. Знать, не врал этот Саблезубый, и понятным становилось и его недостойное поведение, и то, как само собой ответило ему взбесившиеся сердце.

Игрейн пыталась отдышаться, но близость к мужскому телу, мощному и полному влекущей силы, не давала остыть.

Она была с ним? Они были вместе?

Девушка и этому верила. Иначе откуда бы взяться таким чудным грёзам, откуда ещё было прийти снам об этом странном парне?

Вместе... Игрейн перестала вырываться.

Сердце в широкой груди под её ладонями стучало гулко и чуточку быстрее, чем надо, дыхание мощной стихией вздымало его надёжную клетку, но не в меру впечатлительной Игрейн почудилось, что сердце это свободно, оголено и просится в руки. Точно пуговицы, наполовину оторванные, наполовину не застёгнутые. И запах мужчины лесную девушку, на самом деле, совсем не смущал — он ей даже нравился. Чудно так, но и впрямь нравился.

Молодой человек, видно, почувствовав это, тоже вдруг стал нюхать её: волосы, шею. Тереться колючим лицом о её лицо и настойчиво, властно целовать.

Игрейн, совсем забывшись, расслабилась во всём этом смутно знакомом жаре и почти задохнулась.

— Никуда не уходи больше, — приласкавшись бездомным котом, прошептал ей на ухо тот, кого помнили одни лишь её сновидения. — Поняла меня?

Игрейн от этих слов всю как будто бы чем всколыхнуло. Парень продолжал без устали, всё с большим и большим упоением к ней ласкаться. Она в ответ поглаживала его по могучим плечам, по небритым щекам и затылку, но никак не могла оставить без очередного скребущего в голове вопроса.

— А куда я уходила? Расскажи, умоляю тебя!

— Я думал... ты погибла.

Игрейн ощутила, как что-то подступает к горлу.

— Погибла? От чего? — голос её подвёл, и она, ища спасения, теснее прижалась к парню.

— Ты... — начал было тот рассказывать после шумного тяжёлого вздоха, но Игрейн поняла, что не желает этого слышать — страшно, очень ей было страшно почему-то, и теперь совсем уж и не хотелось знать правду.

— Нет, не надо! Не говори! — то ли взмолилась она, то ли приказала. — Мне кажется, я и так узнала достаточно...

— Как скажешь, — парень зачем-то ухмыльнулся, похваставшись острыми звериными клыками, и вновь напал на Игрейн, будто оголодавший хищник на законную добычу. — А как тебя теперь-то зовут? — спросил он почти невнятно, потому что без устали терзал и терзал её губы.

— Иг-рейн, — запнувшись, тихо отозвалась девушка, хотя некоторая спесивость характера призывала произнести имя совсем иначе: гордо, властно и холодно.

— Славно, — пробормотал когтистый, и что-то слегка кольнуло Игрейн правое бедро. — Игрейн — Повелительница Ос.

— А ты?.. А тебя... как зовут, Саблезубый? — Игрейн, пытаясь взять себя в руки, стала не резко, но настойчиво отстраняться — всё ж это было безумием, и обоим им надо было остыть хоть немного.

— Виктор, — молодой человек перестал лезть к ней со своими медвежьими ласками, но отпускать, похоже, не собирался, вместо этого он усадил её на ступеньку крыльца, сам опустился рядом, к самым её коленям, которые подрагивали под подолом длинной рубахи, обнял их и прошептал: — Не уходи больше.

***

Виктор Крид так и сидел бы всю жизнь, обнимая колени девушки, ощущая их тепло и чувствуя почти неуловимый, но до безумия знакомый и любимый сладкий запах тяги к себе. Он нравился ей, без всякого притворства. И даже не верилось, вновь не верилось, что всё взаправду.

Не брезговала. Совсем не брезговала. Не сторонилась, не чуралась, а вместо этого трогала его когти на левой руке, которой он обнял её мягкое бедро. Изучала. С любопытством, с удивлением, но уж никак не с отвращением, от которого всю жизнь Виктору было так гадко, обидно и больно.

А он лишь размеренно выпускал и вбирал когти, до смерти страшась, что всё это просто привиделось. Ведь не могло ж быть на самом деле. Всё слишком странно и неправдоподобно, чтоб можно было поверить, и потому отчаянно не хотелось отпускать — вдруг всё это зыбко, как морок? А ну как растает, стоит только пошевелиться как-то неловко?

Не вынесет этого Виктор, чокнется... Но девчонка уже дрожала от холода да зевала всё чаще и чаще. Надо было её отпустить, и молодой человек, на миг зажмурившись, всё-таки сделал это. Будь он таким, как прежде, то просто взял бы её да и утащил к себе, наплевав на возможные протесты, и даже все лесные осы не остановили бы его. И пули в спину были б не страшны, но...

Теперь Виктор слишком ценил всю прелесть добровольности со стороны женщины и меньше всего на свете хотел бы её потерять. А ведь он, как известно, не любил делать то, чего ему не желалось.

Потому он и отпустил её, хоть и ревело всё внутри: «Не уходи! Не уходи! Не уходи больше!»

И девица его послушалась. Нет, она ушла, скрылась от него и от ночного холода в своём жилище, но не исчезла совсем, как опасался Виктор, не истаяла призраком. И от этого стало как-то легко внутри: ведь если не почудилась она, то ничто и никто уже её у него не отнимет!

Она была настоящей — женщина, которой он нравился. Он. Нравился. Неужели ж он всё-таки заслужил? Неужели...

***

Виктор, возвращаясь под утро домой, шёл неспеша. Некуда и незачем было ему торопиться. Криду не впервой было надолго пропадать в лесу — то на охоту ходил, то просто так, проветриться, — поэтому вряд ли Джейми сейчас о нём беспокоился, а Вику надо было всё пообдумать как следует, уложить в голове, хоть там и был сущий кавардак, в котором и сам чёрт без пойла не разобрался бы.

Девчонка эта, Игрейн, похоже, поверила ему, да Вик и сам с удовольствием готов был принять свои слова за чистейшую правду. Ну а что, собственно, было в этой крохотной лжи дурного? Что вообще дурного во лжи? Злом её люди считают лишь потому, что никому не хочется, живя бок о бок друг с другом, оказаться обманутым — слабый поодиночке человечий род выжить может только так вот — в стае, а в ней все должны быть заодно.

Сильному же зверю, который чихать хотел на других (ну, кроме самых-самых близких, разве что), ложь была давней и верной — самой лучшей из всех — подругой. И уж тем более что в ней плохого-то, если соврать с добрым умыслом? Грейс, вон, вроде не сильно жаловалась на жизнь после того, как Вик обелил её, не особо, кстати, заслуженно, а если и ерепенилась когда, так вряд ли от несчастливости. Скорее по скверности нрава.

И Игрейн — Крид был уверен — ничем не повредит чуток неправды. Тем более что о правде Виктору и сказать было считай что нечего. Ну, честно, чем может аукнуться ей история о спасении от насильника, о герое, который предложил бедняжке кров и не воспользовался положением?

Красиво ведь. Девки ж все эти глупости любят.

Так, в размышлениях и смешанных чувствах, Виктор Крид добрался до дому лишь ближе к полудню, и ещё до того, как вошёл в их с братом и Грейс жилище, понял по запаху, что увидит там гостя, о котором особо и не вспоминал весь минувший месяц.