Глава 16
Воздух на кухне был густым и теплым от запаха готовящегося ужина. Хисоль, опираясь на костыль одной рукой, другой пыталась замесить тесто. Это было неудобно, больно, и мука везде летела. Она чувствовала себя еще более неуклюжей и беспомощной, чем обычно. Каждая минута в этом доме, где каждый уголок напоминал о нем, была пыткой.
И тут он вошел. Бесшумно, как тень. Она вздрогнула, уронив кусок теста на пол.
Чимин остановился в дверном проеме, наблюдая за ней. Его взгляд скользнул по ее фигуре, по гипсу, по испачканному мукой фартуку. И он рассмеялся. Тихим, не колющим смехом, а каким-то... частным, почти нежным.
«Похоже, у тебя война с тестом, а не готовка», — сказал он, приближаясь.
Хисоль попыталась отодвинуться, но костыль предательски соскользнул, и она едва удержалась о столешницу. Он оказался рядом в один миг. Слишком близко.
«Отстань», — прошептала она, опустив голову, чувствуя, как горит ее лицо.
Но он не отстал. Он протянул руку и смахнул щепотку муки с ее щеки. Его пальцы задержались на коже, и она почувствовала, как по всему телу пробежали мурашки. Потом он опустил голову, приблизив лицо к ее шее, и глубоко, почти по-звериному, вдохнул.
«Ты пахнешь... ванилью и мукой», — прошептал он, и его дыхание обожгло ее кожу. «И слезами. Всегда слезами».
Это было слишком. Слишком интимно. Слишно противоречиво. Она собрала все силы и оттолкнула его, насколько позволил костыль.
«У тебя есть девушка!» — выкрикнула она, и в ее голосе слышались и боль, и гнев, и отчаянная попытка напомнить ему и себе о границах, которые он постоянно стирал. «Иди к ней! Перестань надо мной издеваться!»
Чимин не рассердился. Напротив, на его губах играла та самая странная, довольная улыбка. Ее ревность, ее боль — все это было ему на руку.
«Чоюн?» — он произнес это имя с легким пренебрежением. — «Она... правильная. Как картинка из журнала. С ней все просто».
Он сделал шаг вперед, загоняя ее в угол между столом и холодильником. Он снова прикоснулся к ней, его руки обхватили ее талию поверх фартука, крепко, не оставляя пространства для бегства.
«Но ты... ты другая, — его голос стал низким, соблазняющим. — Ты настоящая. И когда ты смотришь на меня... это не просто взгляд. Это целая история. Ты лучше».
И прежде чем она успела что-то сказать, протестовать, его губы снова коснулись ее шеи. Но на этот раз это не было жестом собственности или унижения. Этот поцелуй был медленным, чувственным, полным какого-то темного, отчаянного желания. Он впивался в ее кожу, как будто пытался вдохнуть ее в себя, забыть обо всем.
Она застыла, парализованная противоречивыми чувствами. Ее разум кричал, что это неправильно, что он играет с ней, что он предает свою девушку. Но ее тело, ее изголодавшееся по нему сердце, таяло от его прикосновений, от этих слов, которые она ждала всю свою жизнь. «Ты лучше».
Она стояла, зажатая между его телом и холодной столешницей, вся в муке, с разбитым сердцем и душой, разрывающейся на части. Он обнимал ее, целовал ее шею, шепча что-то неразборчивое, а она не могла пошевелиться, не в силах ни оттолкнуть его, ни ответить, застыв в агонии желанного и запретного, правды и лжи, боли и томления. И понимая, что он снова, как всегда, победил, потому что даже ее отпор стал частью его игры.
Его губы все еще жгли ее шею, а руки, обнимавшие ее талию, чувствовались как капканы. Слова «ты лучше» висели в воздухе, сладкий, отравленный яд, от которого кружилась голова. Но именно эта сладость и стала последней каплей. Вся накопленная боль — от насмешек, от его холодности и вот этой, циничной нежности — вырвалась наруху с силой, которую она не могла сдержать.
Она резко вырвалась из его объятий, отбросив костыль, который с грохотом упал на пол. Глаза ее горели слезами ярости и унижения.
«Я лучше?» — ее голос, обычно тихий, прозвучал хрипло и резко. — «Лучше для чего, Чимин? Для того, чтобы ты мог тайком прижиматься ко мне на кухне, пока твоя «правильная» девушка не видит? Чтобы у тебя была своя личная игрушка для унижений, которая еще и влюблена в тебя до потери пульса?»
Он замер, и его лицо, секунду назад мягкое от желания, стало каменным. Но она не останавливалась. Горькие слова лились рекой, каждое — осколок ее разбитого сердца, который она швыряла в него.
«Ты не считаешь меня лучше. Ты считаешь меня удобной. Глупой. Достаточной дурой, чтобы верить твоим играм. Ты целуешь меня и шепчешь комплименты, а потом идешь целовать ее, и хвастаешься перед друзьями, какой ты бабник? Или я тоже твоя маленькая тайна, Чимин? Та, о которой стыдно признаться?»
Она увидела, как в его глазах вспыхнула опасная искра, но было поздно. Самые горькие, самые жестокие слова уже рвались с ее губ, рожденные отчаянной болью ревности и осознанием того, как ее используют.
«Знаешь, что? — она заставила себя выпрямиться, глядя на него с вызовом, которого в ней никогда не было. — Может, твоя Чоюн и не «настоящая». Может, именно она заслуживает тебя. Потому что вы одного поля ягоды. А я... я просто твое развлечение, пока не надоест».
Последние слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Она смотрела на него, тяжело дыша, вся дрожа от адреналина и ужаса от собственной жестокости.
Чимин не двинулся с места. Вся мягкость, все желание испарились с его лица, оставив лишь пустую, ледяную маску. Он смотрел на нее так, словно видел впервые. И этот взгляд был страшнее любой ярости.
«Понятно», — произнес он наконец. Его голос был плоским, без единой эмоции. Он медленно подошел, поднял ее костыль и прислонил его к столешнице. Каждое его движение было отточенным и отстраненным.
Она ожидала гнева. Насмешки. Еще большей жестокости. Но он просто стоял, глядя на нее, и в этой тишине ее собственная ярость начала превращаться в леденящий ужас. Что она наделала?
И тогда он сделал нечто совершенно неожиданное. Он приблизился в последний раз, наклонился и мягко, почти невесомо, поцеловал ее в щеку. В тот самый участок кожи, где еще оставались следы муки от его пальцев. Этот поцелуй был не страстным, не собственническим. Он был... прощальным. Как последний штрих, последняя точка в их игре.
«Надеюсь, твой Минсок никогда не разочарует тебя так, как я», — тихо сказал он.
В этот момент в его кармане зазвонил телефон. Он не сводя с нее глаз, достал его, посмотрел на экран и поднес к уху.
«Да, я здесь. Выезжаю», — его голос снова стал гладким и деловым, тем, каким он говорил с посторонними.
Он повернулся и ушел. Не оглядываясь. Просто вышел за дверь, оставив ее одну на кухне с запахом ванили, с разбитым костылем, с жгущим следом от его поцелуя на щеке и с ледяным комом стыда и сожаления в груди.
Она медленно сползла на пол, обхватив голову руками. Она добилась своего. Она оттолкнула его. Но эта победа ощущалась как самое сокрушительное поражение в ее жизни. И тишина, которую он оставил после себя, была громче любого смеха и больнее любых оскорблений.
——————
Эта глава вышла длиннее, чем я планировала, но, кажется, иначе и нельзя было — слишком много чувств, напряжения и недосказанности. 💭
Пишите, как вам темп и объём, не утомила ли она вас, и ставьте ⭐️, если всё же читалось на одном дыхании. ✨